Епифаний Премудрый (2-я пол. XIV — 1-я четв. XV в.) — инок Троице-Сергиева монастыря, автор житий и произведений других жанров. Сведения о Е. П. извлекаются только из его собственных сочинений. Судя по одному из них — «Слову о житии и учении» Стефана Пермского, — можно думать, что Е. П., как и Стефан Пермский , учился в ростовском монастыре Григория Богослова, так называемом Затворе, славившемся своей библиотекой: он пишет, что нередко «спирахся» со Стефаном о понимании текстов и бывал ему иногда «досадитель»; это наводит на мысль, что если Стефан и был старше Е. П., то ненамного. Изучал же там Стефан славянский и греческий языки и в итоге мог по-гречески говорить. Огромное в сочинениях Е. П. количество по памяти приведенных, сплетенных друг с другом и с авторской речью цитат и литературных реминисценций показывает, что он прекрасно знал Псалтирь, Новый завет и ряд книг Ветхого завета и был хорошо начитан в святоотеческой и агиографической литературе (см. об этом в кн. В. О. Ключевского на с. 91—92); по приводимым же им значениям греческих слов видно, что и он в какой-то мере выучил греческий язык (немаловажно в этом отношении то, что, согласно Повести о Петре, царевиче ордынском , в Ростове церковная служба велась параллельно на греческом и русском языках).
Из надписанного именем Е. П. Похвального слова Сергию Радонежскому следует, что автор много путешествовал и побывал в Константинополе, на Афоне и в Иерусалиме. Но поскольку составленного Е. Жития Сергия Радонежского касался в XV в. Пахомий Серб , не исключено, что слова о путешествиях принадлежат ему; однако же стилистически это «Слово» родственно произведениям Е. П., и никаких иных причин думать, что в него вторгался со своим пером Пахомий, нет.
Архимандрит Леонид предполагал, что до нас дошло написанное Е. П. указание пути к Иерусалиму, имея в виду «Сказание», надписанное именем Епифания «мниха». Позднее выяснилось совпадение большей части текста этого памятника с «Хождением» Агрефения . Не исключено все же, что Епифанием, совершавшим паломничество в Святую землю после 1370 г. и воспользовавшимся для своего «Сказания» незадолго до того написанным «Хождением» Агрефения, был именно Е. П. (странным только для Е. П. кажется начало пути из Великого Новгорода). Ф. Китч допускает, что Е. П. побывал на Афоне еще до написания Слова о житии и учении Стефана Пермского, потому что в приемах «плетения словес», свойственных этому произведению, чувствуется знакомство автора с произведениями сербских и болгарских агиографов XIII—XIV в. (но она не исключает и того, что Е. П. мог познакомиться с ними в Ростове).
В заглавии Похвального слова Сергию Радонежскому Е. П. назван «учеником его». Пахомий Серб в послесловии к Житию Сергия говорит сверх того, что Е. П. «много лет, паче же от самого взраста юности», жил вместе с Троицким игуменом. Более определенно можно сказать только, что в 1380 г. Е. П. был в Троице-Сергиевой лавре и был тогда уже взрослым, грамотным, опытным книжным писцом и графиком, а также склонным к записям летописного характера наблюдательным человеком: сохранился написанный им там в это время Стихирарь — ГБЛ, собр. Тр.-Серг. лавры, № 22 (1999) — с целым рядом содержащих его имя приписок, в том числе о происшествиях 21 сентября 1380, тринадцатого дня после Куликовской битвы (приписки изданы И. И. Срезневским).
Когда умер Сергий Радонежский (1392 г.), Е. П. начал делать записи о нем. Видимо, в 90-х гг. Е. П. переселился в Москву. Но весной 1395 г., в момент смерти в Москве Стефана Пермского, он отсутствовал там. Написанное как будто под свежим впечатлением от смерти Стефана Пермского «Слово о житии и учении святого отца нашего Стефана, бывшаго в Перми епископа» принято датировать 1390-ми гг. Но твердых оснований для такой датировки, исключающей начало XV в., нет. Е. П. пишет, что он старательно повсюду собирал сведения о Стефане и составлял собственные воспоминания. Эти свои расспросы Е. П. вел и писал, очевидно, в Москве, в Пермь не ездя (иначе, я думаю, он об этом сказал бы). Себя он называет в тексте «худым и недостойным убогим иноком», «иноком списающим», в позднейшем же заглавии назван «преподобным в священноинокых»; так что возможно, что в священники он был рукоположен позже написания «Слова о житии и учении» Стефана Пермского. Е. П. отмечает, что взялся за работу над этим «Словом» с большой охотой, «желанием обдержим... и любовию подвизаем», что и подтверждает очень живая и хроматически богатая тональность произведения и авторская щедрость на разные, казалось бы, необязательные экскурсы (например, о месяце марте, об алфавитах, о развитии греческой азбуки). Местами в его тексте сквозит ирония (над собой, над церковными карьеристами, над волхвом Памом). В свою речь и в речь своих персонажей, в том числе язычников, Е. П. обильно вкладывает библейские выражения.
Всего в «Слове о житии и учении» Стефана Пермского насчитывается 340 цитат, из которых 158 — из Псалтири. Иногда Е. П. составляет очень длинные цепи из одних цитат. Замечено (Ф. Вигзелл), что цитирует он при этом не буквально точно, по памяти, не боясь изменять грамматическое лицо, если это ему зачем-то нужно, и свободно приспосабливать цитируемый текст к своему ритму речи, не поступаясь, однако же, его смыслом. Иногда в тексте Е. П. встречаются как бы пословицы («Видение бо есть вернейши слышаниа», «акы на воду сеяв»). Во вкусе Е. П. игра словами вроде «...епископ “посетитель” наричется, — и посетителя посетила смерть». Он очень внимателен к оттенкам и смысловой, и звуковой, музыкальной стороны слова и иногда, будучи как бы остановлен каким-то словом или вспыхнувшим чувством, вдруг пускается в искусные вариации на тему этого слова и как бы не может остановиться. Образцы такого рода риторических вариаций, восходящих к античному приему «Горгиевой схемы», Е. П. мог видеть как в переводной литературе, так и в оригинальной южнославянской (например, в Житии св. Симеона, написанном в XIII в. сербом Доментианом, и в произведениях так называемой тырновской школы патриарха Евфимия).
Е. П. пишет о себе — конечно, риторически-самоуничижительно — как о неуче с точки зрения античной образованности, но широкое использование им восходящих к античности приемов искусства слова показывает, что он прошел хорошую риторическую школу либо в ростовском «Затворе», либо у южных славян, либо в Византии у греков. Используя, например, прием гомеотелевтона (созвучия окончаний) и гомеоптотона (равнопадежья), откровенно ритмизуя при этом текст, он создает без всякого перехода от обычной прозы, в прозаическом окружении, периоды, приближающиеся, на современный взгляд, к стихотворным. Такого рода панегирические медитации (В. П. Зубов, О. Ф. Коновалова сравнивают их с книжным художественным орнаментом) находятся обычно в тех местах, где речь касается чего-то, возбуждающего у автора чувство вечного, невыразимое обычными словесными средствами. Подобные периоды бывают перенасыщены метафорами, эпитетами, сравнениями. Причем при сравнениях (отмечает О. Ф. Коновалова) имеется в виду обычно не реальное сходство чего-то с объектом речи, а библейское по происхождению символическое значение предмета. Синонимы, метафорические эпитеты, сравнения иногда выстраиваются, как и цитаты из Писания, в длинные цепи. Именно «Слово о житии и учении» Стефана Пермского в первую очередь позволяет говорить о Е. П. как о русском писателе, в творчестве которого стиль «плетения словес» достиг наивысшего развития.
По композиции «Слово о житии и учении» делится на введение, основное повествование и риторическое завершение. Основное повествование членится на 17 главок, каждая со своим названием («Молитва», «О церкви Пермстей», «Поучение», «О прении волхва» и др.). Заключительный раздел в свою очередь имеет четыре части: «Плачь пермьскых людей», «Плачь церкви Пермьскиа, егда овдове и плакася по епископе си», «Молитва за церковь» и «Плачеве и похвала инока списающа». Из них «Плачь пермьскых людей» содержит наибольшее количество конкретных исторических сведений и наиболее близок к летописным плачам. В «Плаче церкви» сильнее фольклорные мотивы типа похоронных плачей вдов и невест. В целом в этой заключительной части Слова различают три стилистических слоя: фольклорный, летописный и традиционный для житий похвальный. Композиция Слова со всеми ее особенностями принадлежит, судя по всему, самому Е. П.: предшественников и последователей этого Слова по композиции среди греческих и славянских житий не обнаружено.
Будучи выдающимся произведением по своим литературным качествам, Слово о Стефане Пермском является также ценнейшим историческим источником. Наряду со сведениями о личности Стефана Пермского оно содержит важные материалы этнографического, историко-культурного и исторического характера о тогдашней Перми, о ее взаимоотношениях с Москвой, о политическом кругозоре и эсхатологических представлениях самого автора и его окружения. Примечательно это «Слово» отсутствием в его содержании каких бы то ни было чудес. При том, однако же, оно ни в коем случае не являет собой и биографию в современном смысле слова. Лишь мимоходом, например, мы узнаем, что Стефан был хорошо знаком с великим князем Василием I Дмитриевичем и митрополитом Киприаном и пользовался их любовью, но когда и как он с ними познакомился — неизвестно; также между прочим — из плача пермских людей — становится известно, что какие-то москвичи уничижительно звали Стефана Храпом, но как возникло и с чем связано это прозвище, — тоже неизвестно. Главное, на чем сосредоточивает Е. П. внимание, — это учеба Стефана, его умственные качества и его труды по созданию пермской грамоты и пермской церкви. Е. П. хвалит Стефана за упорность в учении, отмечая, что тот, обладая острым и быстрым умом, тем не менее мог долго вникать в каждое слово изучаемого текста, но при этом быстро, искусно, красиво и трудолюбиво писал книги. Е. П. отмечает с похвалой, что Стефан научился всей внешней философии и книжной мудрости, что он знал греческий и пермский языки; что он создал новый письменный язык, пермскую грамоту, и перевел книги с русского и греческого языков на пермский и обучил этой грамоте по этим книгам пермяков; что он научил их петь гимны на пермском языке; что он спасал их от голода, привозя хлеб из Вологды; за то, наконец, что он защищал свою паству от жестокостей московской администрации и от новгородских разбойников.
«Слово о житии и учении» Стефана Пермского дошло до нас в рукописях и в полном виде (старейший или один из старейших списков — ГПБ, собр. Вяземского, № 10, 1480 г.; всего известно около двадцати списков XV—XVII вв.), и в так или иначе сокращенном, в том числе кратком проложном (всего известно более тридцати списков по-разному сокращенного текста Слова). В XVI в. митрополит Макарий включил «Слово о житии и учении» в Великие Минеи Четии под 26 апреля (Успенский список: ГИМ, Синод. собр., № 986, л. 370—410).
Живя в Москве, Е. П. был знаком с Феофаном Греком, любил к нему ходить беседовать, и тот, как он пишет, «великую к моей худости любовь имеяше». В 1408 г., во время нашествия Едигея, Е. П. со своими книгами бежал в Тверь, где нашел покровителя и собеседника в лице архимандрита Спасо-Афанасьева монастыря Корнилия, в схиме Кирилла. Спустя шесть лет архимандрит Кирилл вспомнил о виденных им в Евангелии Е. П. четырех необычных миниатюрах с изображением константинопольского храма святой Софии («воспомянул ми в минувшую зиму», — пишет Е. П.). В ответ на это в 1415 г. Е. П. и написал ему свое послание, сохранившееся в единственном списке — ГПБ, Солов. собр., № 1474/15, л. 130—132 (XVII—XVIII вв.). В этом послании или отрывке, озаглавленном «Выписано из послания иеромонаха Епифания, писавшего к некоему другу своему Кириллу», речь идет о Феофане Греке как об авторе рисунка, скопированного Е. П. в своем Евангелии и заинтересовавшего Кирилла. Е. П. высоко оценивает ум, образованность Феофана и его искусство. Только из этого послания известно, что Феофан Грек расписал более сорока каменных церквей в Константинополе, Халкидоне, Галате, Кафе, Великом и Нижнем Новгородах, в Москве, а также «каменную стену» (казну, полагает Н. К. Голейзовский) у князя Владимира Андреевича к терем у великого князя Василия Дмитриевича. Е. П. отмечает также необычайную свободу поведения художника во время творчества, — что он, работая, никогда не смотрел на образцы, беспрестанно ходил и беседовал, причем ум его не отвлекался от его живописи. При этом Е. П. иронизирует над скованностью и неуверенностью «нециих наших» иконописцев, неспособных оторваться от образцов. В этом письме Е. П. между прочим называет себя «изографом», а из того факта, что он скопировал рисунок Феофана Грека, ясно, что по крайней мере книжным графиком-миниатюристом он был.
В 1415 г. Е. П. уже не жил в Москве («егда живях на Москве», — пишет он в послании Кириллу Тверскому). Скорее всего он уже вернулся тогда в Троице-Сергиеву лавру, так как в 1418 г. закончил требовавшую его присутствия там работу над житием основателя лавры, Сергия Радонежского (в начале этого жития Е. П. отмечает: «…таковый святый старець пречюдный и предобрый отнеле же преставися 26 лет преиде»). Вероятно, в это время, если не ранее, Е. П., как пишет Пахомий Серб, «бе духовник в велицей лавре всему братству».
Житие Сергия Радонежского — еще большее по объему произведение, чем Слово о Стефане Пермском. По композиции оно схоже с тем: основная часть повествования предваряется вступлением и тоже разбита на отдельные главки с особыми названиями (всего их здесь тридцать), а завершается все Житие «Словом похвалным преподобному отцу нашему Сергию. Сътворено бысть учеником его, священноиноком Епифанием». По своей тональности и тематике это житие гораздо ровнее и спокойнее, чем «Слово о житии и учении» Стефана Пермского. Здесь нет таких, как там, экскурсов «в сторону», меньше иронии; почти нет ритмизированных периодов с гомеотелевтонами, гораздо меньше игры со словами и синонимических амплификаций, но все же они есть; нет «плачей», есть в конце лишь «Молитва». Чувствуется, что произведение написано гораздо более спокойным, чем «Слово о житии и учении», человеком. Однако же у них много и общего. Совпадают многие цитаты из Писания, выражения, образы. Сходно критическое отношение к действиям московской администрации на присоединяемых землях. Е. П. обращает здесь иногда прямо-таки пристальное внимание на чувственно воспринимаемую сторону предметов (очень ярки, например, описание полученных в монастыре после голода хлебов и перечисление красочных и роскошных дорогих тканей). Будучи тоже одной из вершин русской агиографии, Житие Сергия Радонежского, как и Слово о Стефане Пермском, является ценнейшим источником сведений о жизни Московской Руси XIV в. Оно содержит большое количество имен, начиная от людей, переселившихся вместе с родителями Сергия из Ростовской области в Радонеж, и кончая митрополитом и великим князем московским, появляющимися в некоторых его эпизодах. В отличие от «Слова о житии и учении» это житие полно чудесами. В середине XV в. дополнил его в части посмертных чудес, но также кое в чем и сократил и перекомпоновал Пахомий Серб. Полагают даже, что Житие не сохранилось в совершенно чистом первоначальном виде. Оно дошло до нас в нескольких редакциях, соотношение которых до сих пор полностью не изучено. В редакции, которую Н. С. Тихонравов считал первоначальной, Ю. Алиссандратос обнаружила симметрическое расположение тем. В XVI в. митрополитом Макарием Житие было включено под 25 сентября в ВМЧ. Оно подвергалось неоднократным переделкам и после Пахомия Серба (подробнее см. в статье «Житие Сергия Радонежского»).
Помимо заканчивающей Житие похвалы Сергию Радонежскому, Е. П. приписывается и вторая похвала Сергию под названием «Слово похвално преподобному игумену Сергию, новому чудотворцу, иже в последних родех в Руси возсиявшему и много исцелениа дарованием от бога приемшаго».
На основании слов Е. П. в Житии Сергия Радонежского о племяннике того Феодоре Ростовском («Прочая же его деаниа инде напишутся, яко убо иного времени подобна требующа слово») можно думать, что он по крайней мере замышлял написать Житие Феодора, но нам оно неизвестно.
К «Слову о житии и учении» Стефана Пермского и к Житию Сергия Радонежского (особенно к Слову) многими чертами близко «Слово о житьи и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича , царя Русьского». Первой это отметила В. П. Адрианова-Перетц, но сама она склонилась к мнению, что автор подражал Е. П. и писал, стало быть, не ранее 20-х гг. XV в. А. А. Шахматов и С. К. Шамбинаго рассматривали Слово как произведение XIV в. А. В. Соловьев остался на этой точке зрения и, сравнив следом за В. П. Адриановой-Перетц литературные приемы двух Слов, пришел к выводу, что оба они написаны одним автором. Он оценил Слово о князе как самое блестящее произведение литературы конца XIV в. и заключил, что Е. П. написал его прежде «Слова о житии и учении» Стефана Пермского. Но М. А. Салмина и М. Ф. Антонова вернулись к точке зрения В. П. Адриановой-Перетц, одна — на том основании, что Слово о Дмитрии Донском впервые появилось, по ее мнению, в так называемом «своде 1448 г.» (гипотетическом источнике Летописей Софийской I и Новгородской IV), другая — потому, что «неопровержимых фактов, свидетельствующих об авторстве одного лица — Епифания», обнаружить она не смогла, но заметила явные стилистические параллели Слову в HIVЛ — в Повести о нашествии Тохтамыша (1382 г.), в философско-поэтическом сопровождении Духовной грамоты митрополита Киприана (1406 г.), в сообщениях о параличе и смерти тверского епископа Арсения (1409 г.) и в предисловии к рассказу о преставлении тверского князя Михаила Александровича (ранее С. А. Богуславский и С. К. Шамбинаго отмечали сходство стиля этого предисловия и сочинений Е. П., см.: История русской литературы. М.; Л., 1945, т. 2, ч. 1, с. 238, 245—246). После этого в тексте Слова было замечено случайно в него попавшее Письмо автора к заказчику, а в композиции этого Письма — черты сходства с композицией произведений Е. П. — Жития Сергия Радонежского и Письма к Кириллу Тверскому; при этом был разъяснен и непонятый ранее период текста Слова, в который вклинилось Письмо; оказалось, что, играя смысловыми планами речи, автор намекает на какое-то связанное с князем зло и дает понять, что предпочитает о нем умолчать. Это место обнаруживает его знакомство с «Диоптрой» Филиппа Пустынника (и тот же ведущий к «Диоптре» прием оказывается использован в поэтическом сопровождении Духовной грамоты митрополита Киприана). Были отмечены также стилистические параллели между надписанными произведениями Е. П. и московской летописью (характеристика Дионисия Суздальского , Повесть о Митяе-Михаиле) и указан случай специфического для Е. П. использования слова «посетитель» в грамоте митрополита Фотия . В итоге оказалось возможным (Г. М. Прохоров), что Е. П. был при митрополите Киприане причастен к ведению московского летописания и выполнял литературные заказы для общерусского свода; в частности, написал «Слово о житьи и о преставлении великого князя» (древнейший вид текста сохранился в списке XV в. в ГПБ, F.IV.603); а при митрополите Фотии выполнял роль писателя-секретаря.
Умер Е. П. не позже 1422 г., времени открытия мощей Сергия Радонежского (об этом он еще не знает).
Изд. : Житие преподобнаго и богоноснаго отца нашего Сергия Радонежского и всея России чудотворца: (По лицевому списку Троице-Сергиевой лавры XVI в.). Сергиев Посад, 1853; Слово о житии и учении святого отца нашего Стефана, бывшего в Перми епископа // ПЛ. СПб., 1862, вып. 4, с. 119—171; Послание Епифания к преподобному Кириллу 1413 г. / Изд. А. И. Никифоровым // ПС, 1863, т. 3, с. 323—328; Срезневский. Памятники, стб. 240—241; Житие и подвизи преподобнаго и богоноснаго отца нашего игумена Сергиа чюдотворца, и малоисповедание от божественых чюдес его, списано учеником его, священноиноком Епифанием // ВМЧ, Сентябрь, дни 25—30. СПб., 1883, стб. 1463—1563; В той же день (25 сентября) Слово похвально преподобному отцю нашему Сергию, сотворено бысть учеником его, священноиноком Епифанием // Там же, стб. 1563—1578; Житие преподобного и богоносного отца нашего Сергия чудотворца и Похвальное ему слово, написанные учеником его Епифанием в XV в. / Сообщил архим. Леонид. Печатаются по Троицким спискам XVI в. с разночтениями из Синодального списка Макарьевских Четиих-Миней. СПб., 1885 (ПДПИ, № 58); Сказание Епифания мниха о пути к Иерусалиму под ред. архим. Леонида // ППС, СПб., 1887, т. 5, вып. 3 (15), с. I—III, 3—6; Тихонравов Н. С. Древние Жития преподобного Сергия Радонежского. М., 1892 (2-е изд. М., 1916; репринт: Die Legenden des heiligen Sergij von Radonež. Nachdruck der Ausgabe von Tichonravov. Mit einer Einleitung und einer Inhaltsübersicht von L. Müller. München, 1967); Житие св. Стефана, епископа Пермского написанное Епифанием Премудрым / Изд. Археограф. ком., под ред. В. Г. Дружинина. СПб., 1897 (переизд. с введ. Д. Чижевского: Apophoreta Slavica. The-Hague, 2, 1959); Месяца апреля 26 день. Преподобнаго во священноиноких отца нашего Епифаниа счинено бысть Слово о житии и учении святаго отца нашего Стефана, бывшаго в Перми епископа // ВМЧ, Апрель, дни 22—30. М., 1915, стб. 988—1109; Грабарь И. Э. 1) Феофан Грек // Казан. музейн. вестн., 1922, № 1, с. 5—6; 2) Феофан Грек: (Очерк из истории древнерусской живописи) // О древнерусском искусстве. М., 1966, с. 78—82; Письмо Епифания к другу своему Кириллу / Пер. с др.-рус. и ком. А. И. Некрасова // Мастера искусства об искусстве. Т. 4. Избранные отрывки из писем, дневников, речей и трактатов. М.; Л., 1937, с. 15—18; Епифаний Премудрый: Перевод с др.-рус. И. Г. Добродомова / Сост., предисл. и примеч. Н. К. Голейзовского // Мастера искусства об искусстве. Т. 6. Избранные отрывки из писем, дневников, речей и трактатов. М., 1969, с. 26—30; Строков А., Богусевич В. Новгород Великий. Л., 1939, с. 108—110; Лазарев В. Н. Феофан Грек и его школа. М., 1961, с. 113—114; Послание Епифания Кириллу Тверскому / Подг. текста, пер. на соврем. рус. яз. и ком. О. А. Белобровой // Изборник: (Сборник произведений литературы Древней Руси). М., 1969, с. 398—403, 750—751; Житие преподобнаго и богоноснаго отца нашего, игумена Сергиа чюдотворца. Списано бысть от Премудрейшаго Епифаниа / Подг. текста и ком. Д. М. Буланина, пер. на соврем. рус. яз. М. Ф. Антоновой и Д. М. Буланина // ПЛДР. XIV — сер. XV в. М., 1981, с. 256—429, 570—579; Выписано из послания иеромонаха Епифания, писавшаго к некоему другу своему Кириллу / Подг. текста, пер. на соврем. рус. яз. и ком. О. А. Белобровой // Там же, с. 444—447, 581—582.
Лит. : Филарет. Обзор. Харьков, 1859, с. 119—120; Ключевский В. О. 1) Образцовые писатели русских житий в XV в. — ПО, 1870, № 8, с. 188—208; 2) Древнерусские жития, с. 88—132, 247, 351; Арсений и Иларий. Описание славянских рук. б-ки Св.-Троиц. Сергиевой лавры. М., 1878, ч. 1, с. 36—37: Барсуков. Источники агиографии, стб. 511—521, 544—548; Леонид [Кавелин]. Сведение о славянских рукописях, поступивших из книгохранилища Св. Троице-Сергиевой лавры в библиотеку Троицкой духовной семинарии в 1747 г. М., 1887, вып. 1, с. 22, 49, 75; М., 1887, вып. 2, с. 40, 41, 105; Белокуров С. А. Преподобный Сергий Радонежский и Троице-Сергиева лавра в русской литературе. М., 1892; Зелинский И. Епифаний Премудрый как автор житий // Тр. Киев. дух. акад., 1897, № 3, с. 230—232; Чуриловский И. Ф. Записки о рукописях Чудовского монастыря, содержащих Житие Стефана Пермского // ЛЗАК, 1901, т. 12, Извлечения из протоколов, с. 32—36; Епифаний Премудрый // ПБЭ. Пг., 1905, т. 5, стб. 483—484; Голубинский Е. Е. Преподобный Сергий Радонежский и созданная им Троицкая лавра. 2-е изд. М., 1909; Седельников А. Д. Из области литературного общения в начале XV в.: (Кирилл Тверской и Епифаний «Московский») // ИОРЯС. Л., 1926, т. 31, с. 159—176; Мартюшев А. М. «Епифаниева» повесть как исторический документ о коми народе: (Матер. к истории коми народа) // Зап. О-ва изуч. Коми края. Усть-Сысольск, 1929, вып. 2, с. 12—34; История русской литературы. М.; Л., 1945, т. 2, ч. 1, с. 235—238; Адрианова-Перетц В. П. Слово о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русьскаго // ТОДРЛ. М.; Л., 1947, т. 5, с. 82—89, 91; Борисевич Л. С. 1) Памятники московской литературы XIV — начала XV в. (1326—1418). Автореф. канд. дис. Тюмень, 1951; 2) Политические тенденции в московских «житиях» XIV в. // Учен. зап. Шахтин. пед. ин-та, 1957, т. 2, вып. 1, с. 53—63; Зубов В. П. Епифаний Премудрый и Пахомий Серб: К вопросу о редакциях Жития Сергия Радонежского // ТОДРЛ. М.; Л., 1953, т. 9, с. 145—158; Лазарев В. Н. Живопись и скульптура Новгорода: XIV век // История русского искусства. М., 1954, т. 2, с. 150—154; Лихачев Д. С. 1) Изображение людей в житийной литературе конца XIV—XV в. // ТОДРЛ. М.; Л., 1956, т. 12, с. 105—115; 2) Человек в литературе Древней Руси. М.; Л., 1958, с. 80—103; 2-е изд. М., 1970, с. 72—92; 3) Некоторые задачи изучения второго южнославянского влияния в России. М., 1958 (то же в кн.: Исследования по славянскому литературоведению и фольклористике. М., 1960, с. 95—151); 4) Культура Руси времени Андрея Рублева и Епифания Премудрого (конец XIV — начало XV в.). М.; Л., 1962; 5) Предвозрождение на Руси в конце XIV — первой половине XV в. // Литература эпохи Возрождения и проблемы всемирной литературы. М., 1967, с. 136—182; Воронин Н. Н. 1) Литературные источники в творчестве древнерусских зодчих // ТОДРЛ. М.; Л., 1957, т. 13, с. 364—374; 2) Зодчество Северо-Восточной Руси XII—XV вв. Т. 2. XIII—XV столетия. М., 1962, с. 184, 415—420; Коновалова О. Ф. 1) К вопросу о литературной позиции писателя конца XIV в. // ТОДРЛ. М.; Л., 1958, т. 14, с. 205—211; 2) Сравнение как литературный прием в Житии Стефана Пермского, написанном Епифанием Премудрым: (Из наблюдений над стилем панегирической литературы XIV—XV вв.) // Сборник статей по методике преподавания иностранных языков и филологии. Каф. иностр. яз. и филол. Ленингр. технол. ин-та холодильной промышленности. Л., 1963, вып. 1, с. 117—137; 3) Похвальное слово в «Житии Стефана Пермского»: (Форма и некоторые стилистические особенности) // Там же. Л., 1965, вып. 2, с. 98—111; 4) «Плетение словес» и плетеный орнамент конца XIV в.: (К вопросу о соотнесении) // ТОДРЛ. М.; Л., 1966, т. 22, с. 101—111; 5) Принцип отбора фактических сведений в Житии Стефана Пермского // ТОДРЛ. М.; Л., 1969, т. 24, с. 136—139; 6) Об одном типе амплификации в Житии Стефана Пермского // ТОДРЛ. М.; Л., 1970, т. 25, с. 73—80; 7) Панегирический стиль русской литературы конца XIV — начала XV в.: (На материале Жития Стефана Пермского, написанного Епифанием Премудрым. Автореф. канд. дис. Л., 1970; 8) Изобразительные и эмоциональные функции эпитета в Житии Стефана Пермского // ТОДРЛ. Л., 1974, т. 28, с. 325—334; 9) Конструктивное и стилистическое применение цитат в Житии Стефана Пермского, написанном Епифанием Премудрым // Zeitschrift für Slawistik, 1979, Bd 24, Heft 4, S. 500—509; 10) К вопросу о традиционной схеме и сюжетном повествовании в Житии Стефана Пермского, написанном Епифанием Премудрым // Wissenschaftliche Zeitschrift der Ernst-Moritz-Arndt-Universitat Greifswald, 1982, Jhrg 31, H. 1, S. 27—29; Соловьев А. В. Епифаний Премудрый как автор «Слова о житии и преставлении великаго князя Дмитрия Ивановича, царя русьскаго» // ТОДРЛ. М.; Л., 1961, т. 17, с. 85—106; Dane М . М . Epiphanius’ Image of St. Stefan // Canadian Slavonic Papers. Toronto, 1961, t. 5, p. 72—86; Будовниц . Словарь, с. 71, 102, 237; Голейзовский Н. К. 1) Заметки о творчестве Феофана Грека // ВВ. М., 1964, т. 24, с. 139—149; 2) Епифаний Премудрый о фресках Феофана Грека в Москве // Там же, М., 1973, т. 35, с. 221—225; Дмитриев Л. А. 1) Нерешенные вопросы происхождения и истории экспрессивно-эмоционального стиля XV в. // ТОДРЛ. М.; Л., 1964, т. 20, с. 72—89; 2) Сюжетное повествование в житийных памятниках конца XIII—XV вв. // Истоки русской беллетристики. Л., 1970, с. 208—262; Лотман Ю. М. Лекции по структуральной поэтике. Вып. 1. Введение, теория стиха. Тарту, 1964 (Учен. зап. Тарт. унив., вып. 160. Тр. по знаковым системам, т. 1), с. 75—76; М uli ć М. Pletenije sloves i hesihasum. — Radovi Zavoda za slavensku filologiju. Zagreb, 1965, t. 7, s. 141—156; Белоброва О. А. О некоторых изображениях Епифания Премудрого и их литературных источниках // ТОДРЛ. М.; Л., 1966, т. 22, с. 91—100; Vaillant A. Notes sur la Vie d’Etienne de Perm // Revue des études slaves, 1966, t. 45, p. 33—37; Holthusen J. Epifanij Premudryj und Gregor von Nyssa (Ein Beitrag zur Erforschung der enkomiastischen Literatur bei den Slaven) // Festschrift für Margarete Woltner zum 70. Geburstag. Heidelberg, 1967, S. 64—82; Флоря Б. Н. Коми-Вымская летопись // Новое о прошлом нашей страны. М., 1967, с. 218—231; М ans о n J. P. Studies in Russian Hagiography During the Period of the Second South Slavic Influence. Ph. D. Dissertation, Harvard University, 1968; Салмина М. А. «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русьскаго» // ТОДРЛ. М.; Л., 1970, т. 25, с. 81—104; Wigz е ll F. 1) Цитаты из книг Священного писания в сочинениях Епифания Премудрого // ТОДРЛ, Л., 1971, т. 26, с. 232—243; 2) Convention and Originality in the Life of Stefan of Perm: a Stilistic Analysis // Slavonic and East European Review, London, 1971, vol. 49, N 116, July, p. 339—355; Appel O. Die Vita des hl. Sergij von Radonež: Untersuchungen zur Textgeschichte. München, 1972; Гри x ин В. А. 1) Принципы воплощения нравственного идеала в сочинениях Епифания Премудрого // Вестн. Моск. унив. Филол., 1973, № 4, с. 15—23; 2) Сюжет и авторские принципы повествования в агиографических произведениях Епифания Премудрого // Сб. статей аспирантов и соискателей: Филол. сб. Мин. высшего и среднего специального образования. Каз. ССР, 1973, № 12, с. 79—86; 3) Проблемы стиля древнерусской агиографии XIV—XV вв. М., 1974; 4) Творчество Епифания Премудрого и его место в древнерусской культуре конца XIV — начала XV в. Автореф. канд. дис. М., 1974; 5) Жанровое своеобразие агиографических сочинений Епифания Премудрого // Проблемы типологии и истории русской литературы. Пермь, 1976 (Учен. зап. Прм. ун-та, т. 304), с. 193—213; Антонова М. Ф. 1) «Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русьскаго»: (Вопросы атрибуции и жанра) // ТОДРЛ. Л., 1974, т. 28, с. 140—154; 2) Некоторые особенности стиля Жития Стефана Пермского // ТОДРЛ. Л., 1979, т. 34, с. 127—133; 3) Кирилл Туровский и Епифаний Премудрый // ТОДРЛ. Л., 1981, т. 36, с. 223—227; Петканова-Тотева Д. Нови черти на похвалното слово през XIV—XV в. // Търновска книжовна школа, 1371—1391. София, 1974, с. 89—112; К it с h F. М . The Literary Style of Epifanij Premudryj Pletenije sloves. München, 1976; Поп Р . Несколько замечаний о литературном методе Епифания Премудрого // Культурное наследие Древней Руси. М., 1976, с. 88—94; Zi о lk о wski М . С . The Style and Autorschip of the Discourse on Dmitrij Ivanovic Donskoj. Ph. D. Dissertation, Yale University, 1978; Alissandratos J. 1) Medieval Slavic and Patristic Eulogies. Firenze, 1982, p. 40—42, 68—69, 72—73, 80—88, 101; 2) Симметрическое расположение эпизодов одной редакции «Жития Сергия Радонежского» // American Contributions to the Ninth International Congress of Slavists, Kiev, September 1983. Vol. 2. Literature, Poetics, History. Columbus, Ohio, 1983, p. 7—17; 3) Следы патриотических типов похвал в Житии Стефана Пермского // Древнерусская литература. Источниковедение. Л., 1984, с. 64—74; Прохоров Г. М. 1) Непонятный текст и Письмо к заказчику в «Слове о житьи и о преставлении великаго князя Дмитрия Ивановича, царя Рускаго» // ТОДРЛ. Л., 1985, т. 40, с. 229—247; 2) Епифаний Премудрый // Там же, с. 77—91 (совместно с Н. Ф. Дробленковой); Памятники переводной и русской литературы XIV—XV вв. Л., 1987, с. 92—102, 110—120, 150—154.
Доп. : Байчева М. 1) Канонът и природата в агиографията през XIV—XV в.: (Григорий Цамблак и Епифаний Премъдри) // Търновска книжовна школа. София, 1984, т. 3, Григорий Цамблак: Живот и творчество, с. 151—160; 2) Проблемът за светския подвиг на героите в «Похвално слово за Евтимий» от Григорий Цамблак и «Житие на Стефан Пермски» от Епифаний Премъдри // Там же. София, 1985, т. 4; Културно развитие на Българската държава. Краят на XII—XIV в., с. 41—46.
Н. Ф. Дробленкова (библиография), Г. М. Прохоров
Прп. Епифаний Премудрый. Роспись Старой братской трапезной Троице-Сергиевой Лавры
На пути к совершенству святые проходили множество испытаний. Терпели голод, холод, нужду, утеснения. А доводилось ли им переживать состояние творческого кризиса? Неужели все творения святых отцов, которые теперь изданы во множестве томов, писались на одном дыхании?
Перенесёмся в самый конец 14 века. Москва восстанавливается из пепла после разорения ханом Тохтамышем. Многие храмы столицы расписывает великий византийский художник Феофан Грек. А помогать ему приходит самый известный на Руси писатель Епифаний, которого современники прозвали Премудрым. Забравшись высоко на леса, они ведут неспешную беседу, свободно переходя с русского языка на греческий. Говорят о граде Константинополе и далёких странах, о своих общих знакомых, но больше всего о творчестве.
Феофан Грек:
Сколько уж лет прошло, как преподобный игумен Сергий предал душу Богу. Не понимаю, Епифаний, почему ты, ученик его, который стольким обязан обители Святой Троицы, до сих пор не написал житие его?
Епифаний Премудрый:
Легко тебе говорить, отец Феофан. Ты не глядя на творения древних изографов, можешь по памяти любой образ написать. Ты у князя Владимира Серпуховского всю Москву как она есть написал на стене. А я, думая о множестве великих дел преподобного Сергия, становлюсь как бы безгласен. Недоумение и ужас охватывают меня. Как могу я, бедный, всё житие великого Сергия по порядку написать? Откуда лучше начать, чтобы по достоинству обо всех его подвигах рассказать? Может кто-то значительнее и разумнее меня напишет житие?
Феофан Грек:
А не боишься быть осуждённым, как тот ленивый раб из притчи Христовой, который свой талант в землю зарыл?
Епифаний Премудрый:
Боюсь оказаться и ленивым рабом и неплодной смоковницей. Как у смоковницы были одни листья, так и у меня только книжные одни листы, а плода добродетели нет. Преподобный Сергий без лени в подвигах пребывал, а я и своих подвигов не имею, и о его трудах написать ленюсь…
Епифаний Премудрый жил в сложное и интересное время. То была эпоха жестоких войн и смертоносных эпидемий. Старые империи рушились, новые зарождались. Но вместе с тревожными ожиданиями разворачивался настоящий подъём духовной жизни и культуры. Живший тогда же преподобный Андрей Рублёв являл собой вершину изобразительного искусства своего времени. Творения Епифания Премудрого – стали лучшим выражением той эпохи в литературе.
Более всего преподобный Епифаний известен житиями своих великих современников: святителя Стефана Великопермского и преподобного Сергия Радонежского. С обоими он был хорошо знаком.
Как и преподобный Сергий, Епифаний происходил из Ростовской земли. В молодости он ушёл в ростовский монастырь во имя Григория Богослова, называемый Затвор. Ростовский затвор представлял собою уникальный для Руси прообраз университета. Там была обширная библиотека со славянскими и греческими книгами, велась работа по переписыванию книг и составлению летописей. Епифаний оказался одним из самых способных жителей Затвора. Он не только много раз перечитал все славянские книги в библиотеке, но и выучил греческий язык.
В Затворе Епифаний познакомился с другим искателем просвещения. Был им Стефан – уроженец далёкого северного города Великого Устюга. Оба инока проводили в библиотеке всё свободное время, обсуждали прочитанные книги, часто спорили между собой. Епифаний мечтал отправиться на юг к древним центрам христианского мира. Увидеть Святую Софию в Царьграде, побывать на Святой горе Афон и в Иерусалиме. Стефан мечтал уйти на север. Там за его родными местами начиналась Пермь Великая – страна народа коми, который еще не знал Христа. Обучившись в Затворе, он думал послужить Богу проповедью Евангелия среди язычников.
В 1379 году желание Стефана исполнилось он начал проповедовать в Перми Великой. Епифаний в это время ищет духовного наставника и строгой монашеской жизни. Тогда-то ему и повстречался смиренный игумен монастыря Святой Троицы по имени Сергий.
Известный по всему православному миру монастырь еще не был похож на ту Троице-Сергиеву Лавру, которую знаем мы. Состоящий из одних деревянных построек, он располагался на вырубленном островке посреди дремучего леса, и кроны деревьев шумели над келиями подвижников. Под руководством преподобного Сергия Епифаний прошёл школу высокой монашеской жизни, увенчав свою учёность христианскими добродетелями.
В 1392 году игумен Земли русской скончался. Мысль о том, что нужно запечатлеть образ святого в Житии, пока живы свидетели его подвига, сразу же пришла к Епифанию. Уже через год он начинает собирать материалы и делает первые записи, но дело не идёт. А вдруг не хватит мастерства и Житие не отразит всего масштаба личности преподобного?
Год за годом работа над житием Сергия Радонежского откладывается. Епифаний, по-видимому, исполняет свою давнюю мечту и совершает путешествие в Константинополь, на Афон, и в Иерусалим. Затем работает в Москве при дворе святителя митрополита Киприана. В 1396 году, когда в столице умирает его давний друг Стефан, Епифания нет рядом. Эта весть потрясает его до глубины души, и вскоре он описывает его жизнь.
«Слово о житии и учении» святителя Стефана Великопермского настолько же уникальный памятник литературы, насколько уникальна жизнь выдающегося древнерусского миссионера. Стефан отправился в северную страну, простиравшуюся от Великого Устюга до Урала. Обратил множество язычников ко Христу. Создал для своей паствы алфавит. Перевёл богослужение и Священное Писание. Состязался с языческими жрецами.
Рассказывая историю своего великого друга, Епифаний Премудрый сравнивает Стефана с равноапостольным Кириллом просветителем славян. Он даёт пространный экскурс в историю возникновения различных алфавитов: еврейского, греческого, славянского и этим подчёркивает значение дела святого Стефана. В уста главного оппонента Стефана волхва Пама, он вкладывает речь о том, как предки современных коми гордились богатством своей земли и умением жить в суровых условиях. Теперь Пермь Великая входит в семью христианских народов, как некогда вошла Русь. В руках Епифания Премудрого, события произошедшие в лесном севером краю, становятся частью всемирной истории.
Прошло больше четверти века со дня преставления преподобного Сергия, когда Епифаний Премудрый понял, что никто так и не написал его жития. Никто не сделал того, что собирался сделать он сам. Опасаясь не успеть и всем сердцем попросив помощи у своего почившего духовного отца, старец-книжник берётся за главный труд своей жизни. Вскоре после его завершения он сам мирно предаёт свой дух Господу.
Всё главное, что мы знаем о жизни Сергия Радонежского, известно нам из жития, написанного Епифанием Премудрым. Праведность родителей Сергия – Кирилла и Марии, которые до наших дней служат образцом христианского супружества. История о том, как детстве будущему преподобному явился ангел, вдохновившая художника Нестерова на создание великой картины. Жизнь преподобного Сергия в лесной чаще и борьба с искушениями. Благословение князя Дмитрия Ивановича на битву с Мамаем, ставшее важным фактом национальной истории.
У понятия «талант» есть два значения. Евангельское значение указывает на спасение души, а обыденное на достижение совершенства в каком-либо деле. Побеждая творческую немощь молитвой и трудом, преподобный Епифаний Премудрый реализовал свой талант во всех смыслах. Вместе с Сергием и Стефаном, автор их Житий прославлен во святых.
Значительный вклад в развитие Древнерусской агиографической литературы конца XIV - начала XV в. внес талантливейший писатель Епифаний Премудрый. Большую часть своей жизни (31 год) он провел в стенах Троице-Сергиева монастыря. Епифаний совершил путешествие по христианскому Востоку, побывал на Афоне, где познакомился с лучшими образцами византийской, болгарской и сербской литератур. Разносторонность интересов сблизила его с знаменитым художником Феофаном Греком.
"Житие Стефана Пермского" было написано Епифанием, по-видимому, вскоре после смерти Стефана в 1396 г. Цель жития - прославить миссионерскую деятельность русского монаха, ставшего епископом в далекой коми-пермяцкой земле, показать торжество христианства над язычеством. Тщательно собрав фактический материал о Стефане, Епифаний оформляет его в изящный и торжественный панегирик. "Житие Стефана Пермского" открывается риторическим вступлением, далее следует биографическая часть и три плача (пермских людей, пермской церкви и "Плач и похвала инока списающа"). Во вступлении Епифаний пространно говорит о мотивах, которые побуждают его взяться за перо: "...аще ли не написана будут памяти ради, то изыдеть из памяти, и в преходящая лета и преминующим родом удобь сиа забвена будут"... Сообщает об источниках, которыми он располагал, приступая к работе, и о встретившихся трудностях. В биографической части дан ряд конкретных сведений о жизни и деятельности Стефана. Он родился в Устюге, в семье соборного клирика. Научившись грамоте, прочитал много книг Ветхого и Нового завета, внимательно слушал "чистые повести" и "учительные словеса", и сам "святыя книгы писаше хытре и гораздо и борзо". Он заранее готовит себя к будущей миссионерской деятельности: он "...изучися сам языку пермьскому, и грамоту нову пермьскую сложи, и азбукы незнаемы счини... и книгы русскыа на пермьский язык преведе и преложи и преписа". Более того, "желаа же болшаго разума", Стефан изучил греческий язык "и книгы греческий извыче...". Центральное место занимает в житии описание миссионерской деятельности Стефана. Он живет длительное время среди коми-пермяков и личным примером воздействует на язычников. Он ведет энергичную борьбу с языческими обрядами: разоряет "кумирню", срубает "прокудливую" (волшебную) березу, которой поклонялись пермяки, посрамляет волхва (шамана) Пама. Стефан проявляет большую силу воли, выдержку, терпение и убежденность, а также полное бескорыстие. Благодаря этим качествам он одерживает моральную победу. Стефан делает свою борьбу с Памом предметом широкой гласности. Он предлагает волхву войти с ним в горящий костер, опуститься в ледяную прорубь. От подобных испытаний Пам категорически отказывается и окончательно теряет авторитет у зырян. Одержав победу, Стефан защищает Пама от ярости пермяков, которые требуют его казни, добивается замены ее изгнанием.
Епифаний Премудрый по-новому подходит к изображению отрицательного героя. Противник Стефана Пам - это личность незаурядная, имеющая большое влияние на пермяков. Он стремится убедить своих соотечественников не принимать христианства, видя в Стефане ставленника Москвы. Речь Пама делает образ языческого волхва психологически убедительным, жизненно достоверным. Победа над Памом дается Стефану нелегко, отмечает Епифаний, и этим еще более подчеркивает значение личности победителя, его нравственного примера. Епифаний вводит в житие и элементы критики духовенства, церковных иерархов, добивающихся своих должностей путем борьбы с соперниками, "наскакивая" друг на друга, путем подкупа.
Главную заслугу Стефана Епифаний видит в его просветительской деятельности, в создании пермской азбуки и переводе на пермский язык книг "священного писания".Житие Стефана Пермского" нарушало традиционные рамки канона своим размером, обилием фактического материала, включавшим этнографические сведения о далеком Пермском крае, критику симонии ("поставление" на церковные должности за деньги); новой трактовкой отрицательного героя; отсутствием описания как прижизненных, так и посмертных чудес; композиционной структурой. По-видимому, Епифаний предназначал его для индивидуального чтения и, подобно своему другу Феофану Греку, писал, невзирая на канонические образцы.
Около 1417-1418 гг. Епифаний создал "Житие Сергия Радонежского". Оно написано с большой исторической точностью, но стиль изложения менее риторичен. Епифаний хорошо передает факты биографии Сергия, с лирической теплотой говорит о его деятельности, связанной с борьбой против "ненавистной розни", за укрепление централизованного Русского государства. "Божии угодники", хоть и отказывались от житейских волнений, а постоянно жили лишь для мира. По содержанию: родиося Сергий в Твери, когда еще был в утробе матери трижды прокричал в храме, потом не брал грудь в среду и в пятницу. С детства соблюдал все посты, держал себя в строгости. Наследство отдал младшему брату. Сначала ушел в пустыню с братом, тот покинул его, тогда позвал к себе старца игумена, кот и постриг его. Борьба с бесами. К нему начали ходить монахи. Когда умер игумен, им стал, по просьбам монахов, Сергий. Одевался бедно, учил монахов терпению и смирению даже во время голода. Когда пришел Мамай, Сергий благославил Дмитрия, и русский победили в битве. Исцелял людей, предвидел свою кончину.
Литературная деятельность Епифания Премудрого способствовала утверждению в литературе стиля "плетения словес". Этот стиль обогащал литературный язык, содействовал дальнейшему развитию литературы, изображая психологические состояния человека, динамику его чувств. Привнося торжественную риторику в биографию, Епифаний помимо рассказа о жизни героя произносил похвалу, возвеличивающую героя. С этой целью он соединял риторику и приёмы церковных песнопений (торжественные поучения до него произносились только в храмах). Назначение его стилистических формул можно объяснить тем, что автор считал, что прославить святого может только Бог. Поэтому он постоянно ищет образы и метафоры, чтобы прославить святого так же совершенно, как и Бог. Но противоречие всё равно не разрешалось. Отсюда и множество стилистических фигур, сравнений, аналогий в его житиях. Например, в житии Стефана Пермского автор долго ищет слова, способные охарактеризовать подвиг святого. Он использует множество синонимов, повторов. Он сравнивает Стефана с «евангелистом)), «мучеником», «исповедником» и т.п., но в конце концов говорит, что не может его порславить. На это способен лишь Христос. Помимо этого с помощью синтаксического параллелизма Епифаний добивался эффекта рифмы: например, в «Плаче пермских людей», когда они характеризуют Стефана-«тио лее былъ намъ законопродавецъ и законоположникъ, то же креститель, и апостолъ, и проповедникъ, и благовестникъ, и исповедникъ, святитель, учитель, чистителъ, посетитель, правитель» и т.д. Риторика Епифания позволяла достичь эффекта словесной неисчерпаемости. С помощью «плетения словес» антитеза автора и сподвижника достигла предельного развития. Жития Епифания стали образцом для книжников позднего средневековья.
7. Место и роль фольклора.
8. Возникновение и развитие теории «Москва – третий Рим»\ «Повесть о взятии Царьграда», «Повесть о Вавилоне-граде», «Сказание о князьях Владимирских».
В конце XV – начале XVI века начался особый период истории Руси. Она не только освободилась от татаро-монгольского ига, но и начала объединяться вокруг Московского княжества, превратившись в мощное централизованное государство с единоличной властью.
Создание единого православного русского государства произошло в скором времени после окончательного падения Константинополя (1453 г.). Русское государство как бы приняло эстафету от Византийской империи, физическое падение которой произошло вскоре после падения духовного. В период создания централизованного государства на Руси возникает самоуправляемая Русская Православная Церковь, которая становится хранительницей православия. Таким образом и возникает теория «Москва – третий Рим».
«Повесть о взятии Царьграда» Нестора-Искандера. Это произведение принадлежит к числу воинских повестей эпохи Куликовской битвы. Оно повествует о падении христианской Византийской империи в 1453 г. под натиском турок и превращении столицы православного мира Константинополя в мусульманский город. Повесть получила широкое распространение на Руси и была введена в ряд летописных сводов 16 в., повлияв на дальнейшее развитие воинских повестей. Произведение состоит из 2-ух частей. 1-пролог событий. Рассказ об основании Царьграда, знамении, которое предсказывало судьбу этого города (бой змеи и орла с победой первой-символа мусульманства; но потом люди убивают змея), о красоте и величии Константинополя. 2-основной сюжет-рассказ об осаде и захвате города турками. Эта часть соответствует канонам воинской повести. Описание сбора войск очень абстрактно. В центральном повествовании перечисляются военные события. Сюжет носит линейный характер, традиционный для воинской повести. Но он усложняется описаниями многих событий. Автор описывает каждый день приступа турок к городу, бои, советы императора с приближёнными о дальнейших действиях. И так описывается каждый день осады. Здесь проходит мотив судьбы, предопределённости с самого начала (знамение). Описания очень эмоционально напряжены, что усиливается и 2-умя знамениями-уход ангела-покровителя города-из церкви Софии (центрального собора), а затем-кровавый дождь. В последней части повествования-рассказ о гибели города и судьбе горожан. Сюда вводится и пророчество: как люди убили змея, задушившего орла, так в будущем христиане должны будут победить мусульман и возродить христианство в городе. Таким образом, военное событие становится частью истории христианского города, представленной в её важнейших событиях.
В тексте встречаются подробные описания 4-х героев: Константина, патриарха Анастасия, Зустунея и султана Магомеда. Образ главного героя традиционен для воинских поветей: Константин мужественен (решает погибнуть вместе с городом), до последнего вздоха защищает родной город. Но в его изображении просматривается и новый подход: автор стремится передать глубину его чувств через молитвы, плач, изображение проявлений его душевного состояния. Патриарх Анастасий постоянно поддерживает цесаря. Его образ сходен с образом Киприяна из «Сказания о Мамаевом побоище»-это поддержка борьбы против врагов православной церковью. Зустуней-второстепенный персонаж, но его особая роль в том, что он один откликнулся на просьбу Константина о помощи у иноземных государств. Это воплощение идеального образа воина, «храбр бе и мудр, и ратному делу преискусен». Необычным образом представлен Магомед. В начале всё традиционно-он «.безверен сый и лукавь». Но потом его характеристика меняется-он показан как могущественный правитель, собравший для похода огромные силы, опытный и терпеливый полководец. После захвата города он проявляет великодушие-прощает всех мирных жителей, а при виде головы Константина воздаёт ему должное: «Явно тя Богъ миру роди паче же и царя, почто всуе погибе\». В описании батальных сцен автор не стремится к детальному изображению событий, отсутствуют пейзажные элементы. Основу описаний составляют воинские формулы: «бысть сеча зла и преужасна». Повесть Нестора-Искандера, используя традиции, усложняет сюжет за счёт введения перипетий, тенденции к некоторому расширению круга действующих лиц и большей разносторонности их изображения, значительные изменения претерпевает изображение врага. Автор создаёт повествование, используя стилистические приёмы эмоционально-экспрессивного плана, применявшиеся ранее лишь в житиях. Таким образом, воинское повествование на Руси начинает усложняться, не без влияния данной повести. Идёт сближение облика главного положительного героя с образом идеального героя княжеского жития. Именно внелетописные повести этой эпохи являются предпосылками к созданию нового типа масштабной исторической повести.
Повести о Вавилонском царстве. Об изменении форм исторического повествования в XV в. свидетельствует появление повестей о Вавилонском царстве, сыгравших важную роль в создании политической теории Московского государства. В состав повестей входит «Притча о Вавилоне граде», в которой сообщаются легендарные сведения о царе Навуходоносоре, создании им нового Вавилона и запустении этой мировой державы и «Сказание о Вавилоне граде».
Обе повести возникли, вероятно, в Византии в период обоснования Константинополем своих прав на мировое первенство.
В «Сказании о Вавилоне граде» повествуется о трех юношах: греке, абхазце и русском, которые добывают знаки царского достоинства из запустевшего Вавилона для греческого царя Василия. Равное участие представителей трех христианских народов в этом подвиге подчеркивало мысль о равноправии трех христианских держав: Греции (Византии), Грузии и России. А когда Константинополь пал и Грузия почти утратила свою самостоятельность, все права на знаки царского достоинства должны принадлежать русским великим князьям.
Повести о Вавилонском царстве носят сказочный характер: здесь фигурируют волшебный меч-самосек, гигантский спящий змей, стерегущий богатства запустевшего Вавилона; чудесный кубок с божественным напитком, таинственный голос, дающий указания юношам, и т. п. Все это сближает повести о Вавилоне с волшебной сказкой. Только имена царей Навуходоносора и Василия историчны в этих повестях, все же остальное - художественный вымысел.
«Сказания о князьях Владимирских. Написано в конце 15-нач 16 в. В основе «Сказания» -попытка установить генеалогическую связь московских князей с основателем Римской империи - Августом-кесарем.
Брат Августа Прус был послан римским императором на Вислу - «от него же пруси прозвашася» (исторически «пруссы»-название литовского племени, населявшего нижнее течение Вислы). Призванный новгородцами князь Рюрик происходит из рода Прусова. Следовательно, политические права на единодержавную власть московские великие князья унаследовали от своих «прародителей» - от самого Августа-кесаря.
Затем «Сказание» сообщало о даре греческого императора Константина Мономаха киевскому князю Владимиру Всеволодовичу (Мономаху) - царского венца, скипетра и державы. Этим венцом
Владимир венчается и нарекается «царь великия Росия». «Оттоле и доныне тем царъским венцем венчаются великий князи владимерстии, его же прислал греческий царь Константин Манамах, егда поставятся на великое княжение росийское». На самом деле Константин Мономах умер, когда Владимиру было всего два года.
Эта легенда, а ей в то время был придан характер исторической достоверности, служила важным политическим средством обоснования прав московских великих князей на царский титул и на самодержавную форму правления государством, содействовала укреплению внутриполитического авторитета этой власти и способствовала упрочению международного престижа Московского государства.
В 1523 г. старец псковского Елеазарова монастыря Филофей в своем послании к Василию III писал: «Блюди и внемли, благочестивый царю, яко вся христианская царства снидошася в твое едино, яко два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти, уже твое христианское царство инем не останется».
Так лаконично и точно была сформулирована политическая теория суверенности Русского государства: «Москва - третий Рим».
- Личность и творчество Епифания Премудрого
- "Житие Стефана Пермского" и стиль «плетения словес».
- «Житие преподобного Сергия Радонежского»: образ святости. Художественные достоинства.
Лекция 12
Епафиний Премудрый - уникальная личность, одаренная духовно и творчески. Его место в русской культуре чрезвычайно значимо. Святой и писатель, он создал целое направление в агиографии.
По словам Кириллина В.М., «Перу Епифания Премудрого, по-видимому, принадлежит немало. Он был автором посланий к разным лицам, панегирических текстов, жизнеописателем своих выдающихся современников, участвовал в работе над летописанием. И можно полагать, играл заметную роль в жизни русского общества конца XIV - первых двух десятилетий XV в. Но о жизни этого замечательного древнерусского писателя известно только по его собственным сочинениям, в которых он оставил автобиографические сведения».
Монашеский путь он начинает во второй половине XIV в. в Ростовском монастыре св. Григория Богослова, где изучает греческий язык, святоотеческую литературу, агиографические тексты. В. О. Ключевский говорил о нм, как об одном из самых образованных людей своего времени. Он побывал в Константинополе, на Афоне и в Святой Земле.
Особо важным было для него общение с будущим святителем Пермским Стефаном, также подвизавшемся в Григорьевском монастыре.
В 1380 г., в год победы над Мамаем, Епифаний оказался в Троицком монастыре под Москвой в качестве "ученика" тогда уже знаменитого на Руси подвижника Сергия Радонежского, и там занимался книгописной деятельностью. А после смерти своего духовного наставника в 1392 г. Епифаний перебрался в Москву, где начал собирать биографические материалы о Сергии Радонежском и посвятил этому, по собственному признанию, два десятилетия. Параллельно он занимался сбором материалов для агиобиографии Стефана Пермского, которую он закончил вскоре после смерти последнего (1396). В Москве он дружит в Феофаном Греком и они, довольно тесно общаются, что, видимо, много дает для развития и самому Епифанию, и Феофану Греку.
В 1408 г. Епифаний из-за нападения хана Едигея на Москву вынужденно перебирается в Тверь. Но через некоторое время вновь оказывается в Троице-Сергиевом монастыре, заняв, по отзыву Пахомия Логофета, высокое положение среди братии монастыря: "бе духовник в велицей лавре всему братству". В 1418 г. он закончил работу над Житием Сергия Радонежского, после чего, спустя какое-то время, умер.
"Житие Стефана Пермского" – проявило литературное матерство Епифания Премудрого. Его отличает композиционная стройность (трехчастность), риторизм, пронизывающий весь текст, что, видимо, и дало основание автору назвать его «Словом». Это объясняется и самим служением, подвигом святителя, которого лично знал Епифаний. Именно Святитель Стефан Пермский первым на Руси совершил подвиг, равный апостольскому: подобно братьям Кириллу и Мефодию он создал азбуку и перевел на пермский язык Священные тексты и крестил язычников-пермяков. Идея образа святого Стефана Пермского и заключается в его равноапостольном служении, просветительстве. Житие исполнено острых сюжетных моментов, связанных с испытанием веры волхва Пама, борьбой с идолами.
Житие это создано по всем правилам житийного канона, а благодаря личному знакомству с будущим святым, оно очень живое, исполненное живого чувства любви к святому, о котором пишет Епифаний. Оно содержит много сведений исторического, историко-культурного, этнографического характера.
О литературных достоинствах и стиле «плетения словес» пишет Кириллин В.М.: «Литературные достоинства "Жития Стефана Пермского" бесспорны. Следуя традиции, Епифаний Премудрый был во многом оригинален. Так, композиция этого сочинения со всеми ее особенностями, судя по всему, принадлежит самому автору. Во всяком случае, исследователям не удалось найти среди греческих и славянских житий ни его предшественников, ни его последователей. Повествовательная структура сочинения Епифания является наилучшим выражением стиля "плетения словес". Произведение пронизано библейским (в нем насчитывают 340 цитат, из которых 158 из Псалтири), святоотеческим и церковно-историческим контекстом. Изложение конкретных фактов перебиваются в нем отвлеченными размышлениями мистико-религиозного, богословско-историософского, оценочно-публицистического содержания. Помимо автора в нем говорят и персонажи, и многие сцены основаны на диалогах и монологах. Вместе с тем автору присуще тяготение к афористичности высказывания, смысловой и звуковой игре словами; орнаментации текста посредством лексических повторов, умножения, или нанизывания связанных общей темой синонимов, метафор, сравнений, цитат, образов, а также посредством его морфологической, синтаксической и композиционной ритмизации. Как установлено, Епифаний широко использовал приемы искусства слова, которые восходят к античной литературной традиции. Используя, например, прием гомеотелевтона (созвучия окончаний) и гомеоптотона (равнопадежья), откровенно ритмизуя при этом текст, он создает периоды, имеющие, в сущности, стихотворную природу. В подобные панегирические медитации автор впадает обычно, когда что-нибудь пробуждает у него чувство вечного, о чем неуместно говорить просто. Тогда Епифаний насыщает свой текст выстроенными в длинные цепочки метафорами, эпитетами, сравнениями, пытаясь выявить символическое значение предмета своей речи. Но нередко в таких случаях он использует и символику формы, сопрягая последнюю с символикой библейских чисел»(http://www.portal-slovo.ru/philology/37337.php).
«Житие Сергия Радонежского»
Второе крупное произведение Епифания - "Житие Сергия Радонежского"
Появилось после смерти преподобного Сергия через 26 лет, все это время Епифаний Премудрый трудился над ним. Пространная агиографическая версия создана была Епифанием Премудрым к 1418-1419 годам. Правда, авторский оригинал агиографа в своем целостном виде не сохранился. Житие было отчасти переработано Пахомием Логофетом и имеет ряд списков и вариантов. Житие, созданное Епифанием, связано со вторым южнославянским влиянием. Оно подвергалось исследованиям в разных аспектах – от богословского до лингвистического. Агиографическое мастерство также неоднократно рассматривалось.
В центре жития – образ преподобного Сергия Радонежского, которого народ называет «игуменом Русской земли», тем самым определяя его значимость в истории России.
Тип его святости определяется словом «преподобный», и перед нами – монашеское житие. Но подвиг святого выходит за рамки собственно-монашеского. В его житии мы видим этапы его пути, которые отражают и характер его подвигов. Пустынножительство с достижением особых мистических даров (Сергий – первый русский исихаст); собирание общежитийного монастыря в честь Бога-Троицы, воспитание множества учеников – последователей его монашеского подвига и создателей многих монастырей на Руси; затем подвиг общественного служения, который сказался в духовном воспитании князя Дмитрия Донского, и многих других, которых он своим духовным авторитетом привел к покаянию и объединению друг с другом. Это и стало основой объединительных процессов, приведших Русь к централизации вокруг Москвы и к победе над Мамаем.
Главное духовное служение преп. Сергия связано с делом утверждения идеи Троичности Бога. Это было важно особенно для Руси того времени, т.к. раскрывало глубочайший смысл единства, основанного на идее жертвенной любви. (Заметим, что параллельно развивалось творчество еще одного ученика преподобного Сергия – Андрея Рублева, создавшего икону «Троица», ставшую всемирно известным шедевром церковного искусства и выражением духовной высоты русского народа).
Житие, созданное Епифанием, является шедевром и с точки зрения художественного мастерства. Перед нами литературно обработанный текст, стройный, органично сочетающий идею и форму ее выражения.
О связи основной идеи жизненного служения преп. Сергия Божественной Троице, которой он посвятил свой монастырь, с формой самого произведения пишет д.ф.н. Кириллин В.М. в статье «Епифаний Премудрый: "Житие Сергия Радонежского"»: «в епифаниевской редакции "Жития" Сергия Радонежского число 3 выступает в виде разнообразно оформленного повествовательного компонента: как биографическая подробность, художественная деталь, идейно-художественный образ, равно и как абстрактно-конструктивная модель либо для построения риторических фигур (на уровне словосочетания, фразы, предложения, периода), либо для построения эпизода или сцены. Иными словами, число 3 характеризует и содержательную сторону произведения, и его композиционно-стилистическую структуру, так что по своему значению и функции всецело отображает стремление агиографа прославить своего героя как учителя Святой Троицы. Но наряду с этим означенное число символически выражает и неизъяснимое рационально-логическими средствами знание о сложнейшей умонепостигаемой тайне мироздания в его вечной и временной реальностях. Под пером Епифания число 3 выступает в качестве формально-содержательного компонента воспроизводимой в "Житии" исторической действительности, то есть земной жизни, представляющей собой как творение Бога образ и подобие жизни небесной и потому заключающей в себе знаки (тричисленность, триадность), которыми свидетельствуется бытие Божие в его троическом единстве, согласии и совершенной полноте.
Сказанное предполагает и последний вывод: Епифаний Премудрый в "Житии Сергия Радонежского" явил себя вдохновеннейшим, изощреннейшим и тончайшим богословом; создавая данную агиобиографию, он попутно размышлял в литературно-художественных образах о Святой Троице - самом трудном догмате христианства, иначе говоря, выражал свое знание об этом предмете не схоластически, а эстетически, причем, несомненно, следовал в этом отношении издревле известной на Руси традиции символического богословия.»
О значении подвига преп. Сергия, о его многогранности, хорошо сказал Г.П. Федотов: «Преподобный Сергий, в еще большей мере, чем Феодосий, представляется нам гармоническим выразителем русского идеала святости, несмотря на заострение обоих полярных концов ее: мистического и политического. Мистик и политик, отшельник и киновит совместились в его благодатной полноте. <…>»
Литература 90-х годов XV в. – первой трети XVII в.
Лекция 13.
1. Особенности эпохи и тип художественного сознания писателя.
2. Формирование идеологии Русского самодержавного государства. Старец Филофей и теория «Москва – третий Рим». Обобщающие произведения. «Стоглав», «Великие Минеи Четьи». «Степенная книга», «Домострой »
3. Публицистика XVI в. Сочинения Ивана Васильевича Грозного («Послание в Кирилло-Белозерский монастырь» и «Послание Василию Грязному») , переписка с Андреем Курбским. Изменения литературного канона.
Особенности эпохи и литературная ситуация.
XVI век - ознаменован утверждением Русского централизованного государства. Интенсивно развивается русская архитектура, живопись, возникает книгопечатание.
Основная тенденция XVI в. - формирование государственной идеологии Московского государства (напомню: Ферраро-Флорентийский собор 1438-39 гг положил начало формированию идеи особой миссии России в мире, затем падение Византии и освобождение русского народа от татаро-монгольского ига в 1480 г. поставило уже напрямую перед Московским государством вопрос об осмыслении своего исторического бытия и предназначения. Доктрина "Москва - третий Рим" стала на Руси известной и общепризнанной при сыне Василия III Иване IV Грозном, когда после 1547 г. Московское великое княжество стало царством.)
Эти процессы привели к появлению произведений, регламентирующих разные стороны общественной и частной жизни граждан этого государства. Такие произведения получили в литературоведении наименование "обобщающих".
Создается единая общерусская великокняжеская (потом царская) летопись;
- Появляется "Стоглав" - книга постановлений Церковного Собора, происходившего в Москве в 1551 г. Книга состоит из царских вопросов Собору и соборных ответов; всего в ней 100 глав, что дало название и самому мероприятию ("Стоглавый Собор"),
Грандиозным по замыслу обобщающим деянием было собирание "Великих Четьих-Миней" , которое осуществлялось под руководством митрополита Макария. По замыслу Макария, 12-томный (по числу месяцев) свод должен был включить в себя "все книги четьи, которыя в Русской земле обретаются", за исключением "отреченных", т. е. апокрифов, исторических и юридических памятников, а также путешествий. Важной частью этого длительного процесса была канонизация 39 русских святых на церковных Соборах 1547 и 1549 гг., что явилось также закономерной частью дела "собирания воедино" русской церковной истории.
В 1560-63 гг. в том же кружке митрополита Макария была составлена "Степенная книга царского родословия". Ее целью было представить русскую историю в виде "степеней" (ступеней) ведущей на небо "лествицы" (лестницы). Каждая ступень - генеалогическое колено, жизнеописание "в благочестии просиявших богоутвержденных скиптродержателей", написанное в соответствии с житийной традицией. "Степенная книга" представляла собой монументальную концепцию русской истории, в угоду которой нередко весьма существенно трансформировались факты не только близких к современности событий, но и всей шестивековой истории Руси. Это произведение логично завершает группу обобщающих произведений XVI в., наглядно демонстрируя, что регламентации могло подвергаться не только настоящее, но и достаточно отдаленное прошлое.
Была осознана необходимость столь же четкой регламентации частной жизни гражданина нового единого государства. Эту задачу выполнил "Домострой " священника московского Благовещенского собора Сильвестра, входившего в "Избранную раду". "Домострой" состоял из трех частей: 1) о поклонении Церкви и царской власти; 2) о "мирском строении" (т. е. об отношениях внутри семьи) и 3) о "домовном строении" (хозяйстве).
Тип художественного сознания и метод
Этому периоду - конца XV – 40-х годов XVII в.- А.Н. Ужанков дает название антропоцентрической литературной формации, для которой характерно «проявление рассудочного начала в писательском творчестве. Познание мира осуществляется все еще по Благодати, но значение обретает и книжное знание. В художественном сознании этой формации отражена эсхатологическая идея: осмысление Московского царства как последнего перед вторым пришествием Христа. Возникает концепция коллективного спасения в благочестивом Православном царстве, хотя значимость индивидуального спасения не ослабла. Литература этой формации развивается:
а) на фоне решительного поворота от великокняжеской власти и раздробленности княжеств к построению единого централизованного государства – православного Московского царства;
б) постепенного крушения предыдущего политического строя – великокняжеской власти и заменой его идеологии на царскую;
в) сдвига от религиозного сознания к светскому и рационалистическому.
Художественное сознание эпохи претворяется в ее поэтике. Развиваются новые жанры (публицистика, хронографы)».
Публицистика XVI в. Сочинения Ивана Васильевича Грозного.
Д.С. Лихачев. Из кн. Великое наследие:
«Большинство произведений Грозного, как и многих других памятников древнерусской литературы, сохранилось только в поздних списках - XVII в.,и лишь некоторая часть сочинений Грозного, очень для него характерных, сохранилась все же в списках XVI в.: письмо Василию Грязному1, послания Симеону Бекбулатовичу, Стефану Баторию 1581 г., и др.
Произведения Грозного принадлежат эпохе, когда индивидуальность уже резко проявлялась у государственных деятелей, и в первую очередь у самого Грозного, а индивидуальный стиль писателей был развит еще очень слабо, и в этом отношении стиль произведений самого Грозного - исключение. На фоне общей, характерной для средневековья безликости стиля литературных произведений стиль сочинений Грозного резко своеобразен, но он далеко не прост и представляет трудности для его характеристики.
Грозный был одним из образованнейших людей своего времени. Воспитателями Грозного в юности были выдающиеся книжники: поп Сильвестр и митрополит Макарий.
Грозный вмешивался в литературную деятельность своего времени и оставил в ней заметный след, стиль Грозного сохранял следы устного мышления. Он писал - как говорил. Мы видим характерное для устной речи многословие, частые повторения мыслей и выражений, отступления и неожиданные переходы от одной темы к другой, вопросы и восклицания, постоянные обращения к читателю как к слушателю.
Грозный ведет себя в своих посланиях совершенно так, как в жизни. В нем не столько сказывается манера писать, сколько манера себя держать с собеседником.
«Послание в Кирилло-Белозерский монастырь»
Письмо Грозного в Кирилло-Белозерский монастырь - это развернутая импровизация, импровизация вначале ученая, насыщенная цитатами, ссылками, примерами, а затем переходящая в запальчивую обвинительную речь - без строгого плана, иногда противоречивую в аргументации, но написанную с горячей убежденностью в своей правоте и в своем праве учить всех и каждого.
Грозный иронически противопоставляет святого Кирилла Белозерского (основателя Кирилло-Белозерского монастыря) боярам Шереметеву и Воротынскому. Он говорит, что Шереметев вошел со "своим уставом" в монастырь, живущий по уставу Кирилла, и язвительно предлагает монахам: "Да Шереметева устав добр, - держите его, а Кирилов устав не добр, оставь его". Он настойчиво "обыгрывает" эту тему, противопоставляя посмертное почитание умершего в монастыре боярина Воротынского, которому монахи устроили роскошную могилу, почитанию Кирилла Белозерского: "А вы се над Воротыньским церковь есте поставили! Ино над Воротыньским церковь, а над чюдотворцом (Кириллом) нет! Воротыньской в церкви, а чюдотворец за церковию! И на Страшном спасове суди-щи Воротыньской да Шереметев выше станут: потому Воротыньской церковию, а Шереметев законом, что их Кирилова крепче".
Его письмо в Кирилло-Белозерский монастырь, пересыпанное вначале книжными, церковнославянскими оборотами, постепенно переходит в тон самой непринужденной беседы: беседы страстной, иронической, почти спора, и вместе с тем преисполненной игры, притворства, актерства. Он призывает в свидетели бога, ссылается на живых свидетелей, приводит факты, имена. Его речь нетерпелива. Он сам называет ее "суесловием". Как бы устав от собственного многословия, он прерывает себя: "что ж много насчитати и глаголати", "множае нас сами весте..." и т. д.
Наибольшей известностью из сочинений Грозного пользуется переписка с князем Курбским , бежавшим от Грозного в Литву в 1564 г. Здесь также явно ощущается живая перемена тона письма, вызванная нарастанием гнева.
Наиболее ярко литературный талант Ивана Грозного сказался в его письме к своему бывшему любимцу - "Васютке" Грязному, сохранившемуся в списке XVI в.
Переписка Ивана Грозного и Василия Грязного относится к 1574-1576 гг. В прошлом Василий Грязной - ближайший царский опричник, верный его слуга. В 1573 г. он был направлен на южные границы России - в заслон против крымцев. Там он попадает в плен. Крымцы решили выменять его на Дивея Мурзу - знатного крымского воеводу, захваченного в плен русскими. Из плена Василий Грязной и написал Грозному свое первое письмо, прося обмена на Дивея. Письмо Грозного содержало решительный отказ.
Много ядовитой шутки в словах Грозного и подобострастия в словах Грязного.
Грозный не желает рассматривать этот обмен как его личную услугу Грязному. Будет ли "прибыток" "крестьянству" от такого обмена? - спрашивает Грозный. "И тебя, вед, на Дивея выменити не для крестянства на крестьянство". "Васютка", вернувшись домой, лежать станет "по своему увечью", а Дивей Мурза вновь станет воевать "да несколько сот крестьян лутчи тебя пленит! Что в том будет прибыток?" Обменять на Дивея Мурзу - это, с точки зрения государства, "неподобная мера". Тон письма Грозного начинает звучать наставлением, он учит Грязного предусмотрительности и заботе об общественных интересах.
Естественно, что на основе перемен в писательской позиции Грозного вырастали и многочисленные варианты его стиля. Грозный предстает перед нами величественным монархом и бесправным подданным (в послании к царю Симеону Бекбулатовичу), безграничным монархом и униженным просителем (во втором послании к Стефану Баторию), духовным наставником и грешным иноком (в послании в Кирилло-Белозерский монастырь) и т. д. Поэтому для произведений Грозного характерно чередование церковнославянского языка и разговорного просторечия, иногда переходящего в запальчивую брань.
С творчеством Грозного входила в литературу личность писателя, его индивидуальный стиль и собственное мировоззрение, разрушались трафареты и каноны жанровых позиций.
Грозный пишет челобитную, но эта челобитная оказывается пародией на челобитные. Он пишет наставительное послание, но послание больше напоминает сатирическое произведение, чем послания. Он пишет всерьез реальные дипломатические письма, которые отсылаются владетельным лицам за пределы России, но они написаны вне традиций дипломатической переписки. Он не стесняется писать не от своего имени, а от имени бояр или просто берет себе псевдоним "Парфения Уродивого". Он вступает в воображаемые диалоги, стилизует свою речь или вообще пишет, как говорит, нарушая характер письменного языка. Он подделывается под стиль и мысли своих оппонентов, создавая в своих произведениях воображаемые диалоги, подражает им и высмеивает. Он необычайно эмоционален, умеет сам себя возбуждать и "раскрепощать" от традиций. Он дразнит, насмехается и бранится, театрализует ситуацию, а иногда притворяется высоким вероучителем или недоступным и мудрым государственным деятелем. И при этом ему ничего не стоит переходить от церковнославянского языка к грубому просторечию.
Казалось бы, он не имеет своего стиля, ибо пишет по-разному, "во всех стилях" - как вздумается. Но именно в этом свободном отношении к стилю и разрушаются стилистические, жанровые трафареты, а на смену им постепенно приходит индивидуальное творчество и личностное начало.
По своему свободному отношению к литературному творчеству Грозный значительно опередил свою эпоху, но писательское дело Грозного не осталось без продолжателей. Во второй половине XVII в., через сто лет, его талантливым последователем в чисто литературном отношении явился протопоп Аввакум, недаром так ценивший "батюшку" Грозного царя».
«Повесть об Азовском осадном сидении донских казаков»
Архангельская А. В.
Историческая основа. Возникновение казачества. В XVI в начались переселения (чаще - побеги) крестьян из центральных областей в пограничные земли. Наибольшая община беженцев образовалась на Дону, где эти люди стали именовать себя "казаками" <…>
Там они превратились в весьма серьезную военную силу, которой руководили выбранные из своей среды полководцы – атаманы. Объектом военных нападок стали главным образом турецкие владения между Азовским и Черным морями.
Азов – мощная турецкая крепость в устье Дона. Весной 1637 г. казаки, воспользовавшись благоприятной расстановкой сил, когда султан был занят войной с Персией, осадили Азов и после двухмесячных приступов овладели крепостью.
Азовская эпопея длилась 4 года
Донское войско добивалось принятия Азова "под государеву руку". Московское же правительство боялось большой войны с Турцией, мир с которой был устойчивым принципом внешней политики первых царей Романовых.
В то же время оно посылало казакам оружие и припасы и не мешало "охочим людям" пополнять азовский гарнизон.
В августе 1638 г. Азов был осажден конными ордами крымских и ногайских татар, но казаки заставили их уйти восвояси. Три года спустя – в 1641 г. – крепости пришлось отбиваться уже от султанского войска Ибрагима I – огромной, снабженной мощной артиллерией армии. Большая флотилия кораблей блокировала город с моря. Мины, заложенные под стены, и осадные пушки разрушили крепость. Все, что могло гореть, сгорело. Но горстка казаков (в начале осады их было пять с небольшим тысяч против трехсоттысячной турецкой армии) выдержала четырехмесячную осаду, отбила 24 приступа. В сентябре 1641 года потрепанному султанскому войску пришлось отступить. Позор этого поражения турки переживали очень тяжело: жителям Стамбула под страхом наказания было запрещено произносить даже слово "Азов".
Произведения
События Азовской эпопеи получили отражение в целом цикле повествовательных произведений, чрезвычайно популярных на протяжении всего XVII столетия. Прежде всего, это три "повести", определяемые как "историческая" (о захвате крепости казаками в 1637 г.), "документальная" и "поэтическая" (посвященная обороне 1641 г.). В конце века материал был еще раз переработан и возникла так называемая "сказочная" повесть о взятии и осаде Азова.
История создания «Повести об Азовском осадном сидении»- цель изначально нелитературная:
В 1642 г. был созван земской собор, которому предстояло решить вопрос о том, что делать дальше: защищать крепость или вернуть ее туркам. С Дона на собор приехали выборные представители Войска Донского. Предводителем этой делегации был есаул Федор Порошин, беглый холоп кн. Н.И. Одоевского. По всей видимости, именно он и написал поэтическую "Повесть об Азовском осадном сидении" - самый выдающийся памятник азовского цикла. "Повесть" была рассчитана на то, чтобы склонить на сторону казаков московское общественное мнение, повлиять на земский собор.
Р. Пиккио, характеризуя "Повесть", отмечал прежде всего ее традиционность: "Порой кажется, что читаешь "Повесть временных лет", или "Сказание о Мамаевом побоище", или "Повесть о взятии Царьграда"… образы турок из войска султана Ибрагима словно списаны с древних куманов или татар Батыя… Мощь традиции древнерусской литературы сообщает всему повествованию моральную силу, придающую очарование каждой фразе и каждому жесту, который совершается не случайно, не по мгновенному импульсу, а в соответствии с отеческими заветами. Азовские казаки предоставлены самим себе, формально они не зависят от царя и способны выбирать свою судьбу. И все же им неведомы сомнения. В них сильны православная вера и мораль. Для них патриотизм и религия – одно и то же. Перед лицом турецкой угрозы они знают, с какими обличительными речами обращаться к неверным, какие пламенные молитвы возносить Господу, Богоматери и святым, каких чудес ждать с небес, как приветствовать христианских братьев, солнце, реки, леса и моря. Будь в их действиях больше импровизации, исчезло бы очарование картины, написанной на старый лад".
Архангельская считает, что художественную специфику памятника определяют сочетание канцелярских штампов (документов), художественно переосмысленных, и фольклора. Казаческого, как и «из книжных источников также брал прежде всего фольклорные мотивы». Также она не видит здесь героя-князя или государя, а видит «собирательного, коллективного героя» (Но это трудно принять, т.к. главная категория – соборности, а не коллективности в этот период).
Повесть начинается как типичная выписка из документа: казаки "своему осадному сиденью привезли роспись, и тое роспись подали на Москве в Посолском приказе... думному дьяку... а в росписи их пишет..." , но сами факты переданы эмоционально и даже их перечисление потрясает своей, казалось бы, безысходностью – слишком малы силы казаков по сравнению с турками. "Тех то людей собрано на нас, черных мужиков, многие тысячи без числа, и письма им нет (!) – тако их множество". Так изображаются несметные вражеские полчища.
Хотя впереди – победа казаков, о которой и приехал сказать Прошин.
Далее на смену документальному способу изложения приходит эпический стиль, когда переходит повествование к описанию битвы, которая сравнивается с посевом – «традиционный мотив батальных описаний в фольклоре и литературе. Врагов так много, что степные просторы превратились в темные и непроходимые леса. От многолюдства пеших и конных полков затряслась и прогнулась земля, и из Дона вода выступила на берег. Огромное количество разнообразных шатров и палаток уподобляется высоким и страшным горам. Пушечная и мушкетная стрельба уподоблена грозе, сверканию молний и мощным ударам грома. От порохового дыма померкло солнце, его свет претворился в кровь и наступила тьма (как не вспомнить "кровавое солнце" "Слова о полку Игореве"). Шишаки на шлемах янычар сверкают, как звезды. "Ни в каких странах ратных таких людей не видали мы, и не слыхано про такую рать от века", - подводит итог автор, но сразу же поправляется, т.к. находит подходящую аналогию: "подобно тому, как царь греческий приходил под Трояньское государство со многими государьствы и тысечи".
Стиль отражается особенности речи казаков, включает их брань по отношению к султану: он и "худой свиной пастух наймит", и "смрадный пес", и "скаредная собака" (что напоминает письма Иоанна Грозного турецкому султану).
От песенного лиризма до "литературной брани" – таков стилистический диапазон повести.
Образ врага - турок – как лукавых и коварных: «турки не только угрожают казакам, они искушают их, предлагая спасать свои жизни и переходить на сторону султана, обещая за это великую радость и честь: отпущение всякой вины и награждение несчетным богатством». Т.е. здесь появляется мотив и тема выбора, причем выбора духовного, религиозно-нравственного. Они верны Православию и Русской земле, Отечеству. Это все едино, и все скрепляет молитва казаков, играющая очень важную роль в тексте. Чувствуя, что их силы иссякают и приближается конец, взывают к небесным покровителям, святым заступникам Русской земли. Христиане-казаки не отдаются во власть неверных. И тогда совершается чудо: «В ответ на это с небес слышатся утешающие и поднимающие дух слова Богородицы, источает слезы находящаяся в церкви икона Иоанна Крестителя, а на турок обрушивается войско ангелов небесных». Как известно, чудо в текстах ДРЛ – это действие Промысла Божьего и участия Высших сил в событии. Это выражение меры их веры.
Финал события
Земский собор не обошелся без жарких споров, но возобладало мнение царя: Азов надо вернуть туркам. Уцелевшие защитники крепости покинули ее. Чтобы сгладить тяжелое впечатление, которое произвел на Войско Донское этот приговор, царь щедро наградил всех казаков, присутствовавших на соборе. Исключение было сделано только в одном случае: есаул Федор Порошин, беглый холоп и писатель, был задержан, лишен жалования и сослан в Соловецкий монастырь.
Тема 10: Древнерусская литература: 40-е годы XVII – 30-е годы XVIII в.
В истории России XVII столетие зовется "бунташным". Началось оно со "Смутного времени" и великого разорения страны, закончилось стрелецкими мятежами и кровавой расправой Петра над противниками его реформ.
1. Особенности переходного периода: от литературы средневековой к литературе «нового времени». Секуляризация и демократизация литературы, обращение к вымыслу, разработка характера литературного персонажа.
Третья литературная (и культурная) формация. Она же – 5-я стадия - Стадия миропредставления (40-е годы XVII – 30-е годы XVIII в.) – это стадия переходного периода от культуры Средневековья к культуре Нового времени: с 40-х годов XVII в. – по 30-е годы XVIII в. Это начало формирования эгоцентрического сознания. В изобразительном искусстве воспроизводится частная мирская жизнь семьи (семейный портрет в домашнем интерьере), авторы литературных сочинений заинтересовались психологией персонажей, которая и стала диктовать их поступки, а основной темой в литературе становится душевность, пришедшая на смену духовности. В течение этого периода формируется третья религиозная (эсхатологическая) концепция – “Москва – зримый образ Нового Иерусалима”.
Главной же чертой рассматриваемого периода является секуляризация мировоззрения . Самое заметное ее проявление наблюдается в “демократической сатире”, появившейся в 40-е годы ХVII в. , и выражается не только в литературном пародировании самих форм церковной службы, но и в явной атеистической направленности ряда таких сочинений (например, “Службы кабаку”).
Ряд признаков художественного развития литературы :
Прежде всего, это освоение художественного вымысла как литературного приема. До XVII в. русская литература была литературой исторического факта. В XVI в. вымысел проник в литературу, а в XVII в. стал активно ею осваиваться. Использование вымысла привело к беллетризации литературных произведений и сложному занимательному сюжету. Если в Средневековье православная литература была душеполезным чтением, то в переходный период появляется легкое, развлекательное чтение в виде переводных “рыцарских романов” и оригинальных любовно-приключенческих повестей.
Средневековая литература была литературой исторического героя. В переходный период появился вымышленный герой, с типичными чертами того сословия, к которому он относился.
Обобщение и типизация пришли в русскую литературу следом за вымыслом и утвердились в ней в рассматриваемый период, но они были бы невозможны без развития индукции на предшествующей стадии мировоззрения.
Изменяется и мотивация поступков героя. У исторических лиц поступки были обусловлены исторической необходимостью, теперь поступки литературного персонажа зависят только от характера героя, его собственных планов. Происходит психологическая мотивация поведения героя, то есть разработка характера литературного персонажа (см. повести о Савве Грудцыне, Фроле Скобееве и др.). Все эти нововведения привели к появлению чисто светских произведений, а в целом – к светской литературе.
Интерес к внутреннему миру героя способствовал появлению жанра автобиографий (протопоп Аввакум, инок Епифаний), и повестей с чувственной перепиской героев. Душевные переживания, вызванные любовными чувствами (греховными в оценке средневекового сознания), становятся доминирующими в любовно – авантюрных повестях конца XVII – первой трети XVIII вв. (повести о Мелюзине и Брунцвике, российском матросе Василии Кориотском ). И если внимательно разобраться, то начало русского сентиментализма нужно искать не в авторских повестях 60-х годов XVIII в., а в рукописной повести начала этого века (см. “Повесть о российском купце Иоанне”).
Изменились представления и о времени. Когда с секуляризацией сознания в середине XVII в. прошлое дистанцировалось от настоящего жесткими грамматическими формами прошедшего времени (при этом вытеснились аорист и имперфект, выражавшие действие, начавшееся в прошлом, но не закончившееся в настоящем), появились представления о земном будущем и соответствующие грамматические формы его выражения , в том числе и со вспомогательным глаголом “буду”.
Ранее древнерусский писатель не взял бы на себя смелость сказать, что он будет делать завтра, т.е. строить планы на будущее, ибо это означало его уверенность в том, что он завтра, прежде всего, будет жив, а утверждать это у него не хватило бы духа: жизнь его мыслилась в Божьей воле. Только с обмирщением сознания появилась такая уверенно
ПРЕМУДРЫЙ Епифаний [год рождения неизвестен]- писатель-агиограф, монах.
Биографические сведения о Епифании Премудром скудны и недостаточно точны. Ростовец по происхождению, он около 31 года провел в Троице-Сергиевом монастыре, сначала в качестве дьякона, а затем-иеромонаха и духовника братства.
В течение многих лет Епифаний Премудрый состоял в монастыре под началом его основателя Сергия Радонежского, встречался с наезжавшим в монастырь Стефаном, епископом пермским. Троице- Сергиев монастырь с его высокой книжной культурой был основной духовной школой Епифания Премудрого.
Повидимому, Епифаний Премудрый побывал на Афоне.
Один из образованнейших людей своего времени, Епифаний Премудрый знал греческий язык, был начитан в библейской, церковно-учительной, житийной, исторической византийской и древнерусской литературах. Современники прозвали Епифания «Премудрым» за его выдающуюся умственную и литературную одаренность.
Вскоре после смерти Стефана (1396), первого епископа пермского, Епифаний Премудрый написал его «Житие» . Описание жизни Стефана Пермского не содержало подробных биографических сведений о нем и развертывалось в традиционном духе церковно-поучительных биографий «святых» (благочестивое детство, ранняя любовь к книгам, самоотверженные духовные подвиги, блаженная кончина). Но в литературном отношении это обширное произведение Епифания Премудрого отличалось новизной и значительностью. Епифаний Премудрый прославлял Стефана Пермского как просветителя коми (зырян), обратившего их из язычества в христианство, как создателя пермской азбуки, переводчика на пермский язык книг «священного писания». Особенно выразительно описана моральная победа Стефана над пермским волхвом Памом, сокрушение Стефаном идолов, уничтожение «священной» березы. Епифаний Премудрый приравнивал деяния Стефана к крупнейшим событиям из истории древнего христианства. За описанием смерти Стефана Пермского следуют сочиненные Епифанем Премудрым торжественные и трогательные «плачи» по нему всех «пермских людей», пермской церкви и самого автора. В работе над житием Стефана Пермского Епифаний Премудрый творчески использовал «Слово о законе и благодати» Илариона.
Второе произведение Епифания Премудрого - «Житие Сергия Радонежского», написанное в 1417--1418 гг., отличается от первого «Жития» большей биографической обстоятельностью, последовательностью изложения и лиризмом. Сохраняя риторическую напряженность стиля, «Житие» Сергия местами не чуждается «просторечия». В это «Житие» введен эпизод о том, как князь Дмитрий Донской готовился к битве с татарским войском хана Мамая и получил благословение Сергия Радонежского на эту битву. В обоих «житиях» изобилуют взволнованные размышления автора о судьбах его героев и людей, их окружающих. Внутренняя жизнь людей раскрывается Епифанием Премудрым при помощи контрастных и экспрессивных характеристик отдельных психологических состояний (чувств «добрых» или «злых»), которые редко сменяют друг друга. Стиль «житий» отличается пышностью и символико-метафорической насыщенностью. Обилие сложных эпитетов, сравнений, синонимов и аллегорий создает крайнюю витиеватость словесной изобразительности, которую сам Епифаний Премудрый удачно назвал «плетением словес» или словесной «паутиной».
«Жития», созданные Епифанием Премудрым, относятся к лучшим памятникам древне - русской агиографической литературы, а сам Епифаний Премудрый по праву считается крупнейшим мастером нового для своего времени житийно- панегирического стиля, развивавшего высокие традиции литературы Киевской Руси и углублявшего достижения южнославянских литератур (XIV - начала XV в.).
Стиль Епифания Премудрого стал образцом для многих произведений русской литературы XIV-XVI вв., прославлявших могущество русской государственности и объединение русских земель вокруг Москвы. Возможно, что Епифанием Премудрым написаны также введение к тверской летописи, письмо к игумену Кириллу Тверскому, «Слово о житии и преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русского» .
Умер около – .
Русские писатели. Биобиблиографический словарь.