Обокрав и покинув Шейлока, Джессика обращается в христианство, венчается с христианином, а по постановлению суда и с вынужденного согласия отца, практически завладевает всей его собственностью.
Тот факт, что духовные/конфессиональные повороты в развитии сюжета и характеров сопровождаются параллельными имущественными переменами, -- существенная черта рассматриваемого топоса. В «Кроткой», как мы помним, герой сначала строго контролирует семейные расходы и ссудные операции, подавляя сопротивление героини, в конце же, напротив, щедро тратит деньги на нее и готов раздать почти весь свой капитал. Отчасти аналогичным образом (под страхом разорения и смерти) Шейлоку приходится расстаться с имуществом и перейти в христианство. И в обоих случаях связь между духовными и имущественными ценностями не сводится к этим очевидным сюжетным ходам.
В «Кроткой» история перехода героини в собственность ростовщика, а затем ее освобождения от его власти синекдохически проецируется на судьбу ее иконы – семейной реликвии:
Образ богородицы. Богородица с младенцем, домашний, семейный, старинный, риза серебряная золоченая -- сто́ит -- ну, рублей шесть стоит. Вижу, дорог ей образ, закладывает весь образ, ризы не снимая.
Сначала ростовщик, стараясь произвести на героиню хорошее впечатление, принимает эту икону в залог на особо деликатных условиях и вместе с окладом ставит его в киот, чем символизируется основная сюжетная транзакция: заключение брака между протагонистами как одновременно личностного и коммерческого договора. Соответственно, развязкой сюжета становится самоубийственный бросок героини из окна с образом Богородицы в руках.
В ВК наиболее яркими параллелями к этим перипетиям с иконой являются:
Похищение и легкомысленная продажа Джессикой, среди прочих ценностей, семейной и религиозной реликвии -- бирюзового кольца, оставшегося Шейлоку в память о его жене Лие и потому особенно горько оплакиваемого им; и
Его пожелание чтобы преступная «дочь лежала мертвой у моих ног с драгоценными каменьями в ушах! Чтобы ее похоронили у моих ног, а червонцы положили в гроб!» (III, 1).
Сюжет ВК состоит из трех переплетающихся ветвей:
Закладывания ростовщику (Шейлоку) фунта плоти купцом (Антонио), берущим у него деньги в долг для друга (Бассанио);
Сватовства к богатой невесте (Порции) женихов, решающих трудную задачу выбора между золотой, серебряной и свинцовой шкатулками;
Истории с обручальными кольцами невест (Порции и Нериссы), отданными их женихами (Бассанио и Грациано) соответственно судье и писцу (переодетым Порции и Нериссе), помогающим отвести иск Шейлока к Антонио.
И во всех трех сюжетных линиях прочные коммерческие контракты связывают личностные, семейные, конфессиональные, духовные ценности с физическими, материальными.
Так, правильно выбранной будет та шкатулка, в которой обнаружится портрет Порции, не только изображающий ее, но и как бы неотделимый от нее, так что вместе с ним жених получит и ее саму:
А обручальные кольца, врученные Порцией и Нериссой женихам, должны быть при них и после смерти -- очевидная параллель к речам Шейлока о Джессике (III, 1):
(V, 1)
Выше уже говорилось о «ростовщическом» пересчете -- как буквальном, так и переносном -- всего происходящего в «Кроткой» на язык денег, времени и имущественных отношений. Это неудивительно в рассказе, построенном в виде монолога ростовщика; однако не менее настойчиво такая риторика пронизывает и пьесу Шекспира, причем речи не только Шейлока, но и других персонажей (одно из исследований о ВК посвящено именно его ростовщическому дискурсу).
В связи с дискурсивной стороной двух текстов стоит подчеркнуть, что в обоих антигерою-ростовщику предоставлена возможность развернуть мощную риторическую аргументацию в защиту своих -- в конце концов опровергаемых -- взглядов. В «Кроткой» этому способствует отведенная ему роль рассказчика, так что его финальное дискурсивное поражение венчает серию подспудных неувязок, лишь постепенно проступавших до тех пор сквозь поток его красноречия. В ВК Шейлок неоднократно, с уверенностью и логическим блеском, излагает свою систему ценностей, и в вопросе о том, в честном ли юридическом поединке он терпит поражение или Шекспир до какой-то степени подтасовывает колоду, мнения специалистов расходятся.
Сходство между «Кроткой» и ВК не следует, конечно, преувеличивать; они были написаны в разное время и в разных жанрах. Шекспировская пьеса имела своим подзаголовком «The Comical History of the Merchant of Venice», часто действительно игралась как комедия, с Шейлоком в роли смешного злодея, успешно обезвреживаемого уже в IV действии; в счастливом V действии он даже не появляется на сцене и упоминается лишь однажды (как «жид богатый» который «отказал все свои богатства» венчающимся Лоренцо и Джессике). Хотя в ВК непрерывно идет речь о мстительном вырезании фунта человеческой плоти, о крови, которая может пролиться, а также о той, которая связывает людей одного клана (в особенности евреев), о клыках, готовых вонзиться в тело противника и т. п., в итоге никто из персонажей не убит и не ранен, кровь не пролита (Порция специально указывает Шейлоку что «твой вексель не дает [тебе] ни капли крови» -- («This bond doth give thee here no jot of blood»; IV, 1), -- в этом смысле жанр комедии выдержан. В «Кроткой», напротив, тема крови (и тем более кровавого навета на евреев) отсутствует, однако в финале героиня гибнет, и ее крови -- всего «с горстку» -- отведено кульминационное место.
Знакомство Достоевского с шекспировской пьесой и его интерес к центральной в ней фигуре еврея-ростовщика вполне вероятны. В январе 1844 г. Достоевский писал брату, что, закончил перевод «”Евгении Гранде”» Бальзака и собственную драму «Жид Янкель» (28-1: 86). Рукопись последней не сохранились, но предполагается, что характер ее героя представлял собою вариацию типов гоголевского, пушкинского и шекспировского евреев-ростовщиков.
В начале 1844 года Достоевский <…> упоминает про оконченную драму «Жид Янкель» <…> [Д]раматический замысел Достоевского приводит нас к <…> типично[му] лиц[у] гоголевской повести [«Тарас Бульба»] <…> [О]н не выставлен у Гоголя ни одной не-карикатурной чертой <…> Но эта гоголевская характеристика шаблонна <…> Сходный образ пушкинского Соломона в «Скупом рыцаре» <…> наконец, шекспировский Шейлок («Венецианский купец») – могли Достоевскому открыть некоторые соответствия в традиционности изображения еврейства. И <…> в последующих произведениях Достоевский нисколько не отступил от этой традиции.
Переклички «Кроткой» с «Венецианским купцом» носят характер скорее типологических сходств, нежели прямых влияний/заимствований, но и в этом случае свидетельствуют о верности Достоевского глубинному формату ростовщического топоса. Общей целью статьи было продемонстрировать сплетение в «Кроткой» тем времени, денег, ростовщичества, повествовательности, авторства, рационализма и христианской морали с автобиографическими, архетипическими и интертекстуальными мотивами. В плотной многослойности этого палимпсеста может крыться разгадка неотразимой убедительности рассказа.
ЛИТЕРАТУРА
Алексеев М. П. 1921. О драматических опытах Достоевского // Творчество Достоевского: 1821-1881-1921. Сборник статей и материалов / Ред. Л. П. Гроссман. Одесса: Всеукраинское гос. изд-во, 1921. С. 41-62.
Брокгауз Ф.А. , Ефрон И.А. сост. 1991-1992 . Энциклопедический словарь. Репринт. М.: Терра, 1991-1992.
Джексон Роберт Льюис 1997 . В несчастье яснеет истина: концовка "Кроткой" // Достоевский и мировая культура. М.: Классика плюс, 1997. Т. 9. С. 100-106.
Достоевская А .Г. 1971 . Воспоминания. М.: Художественная литература, 1971.
Кириллова И.А. 1997. «Маша лежит на столе...» -- утопические и христианские мотивы (к обозначению темы) // Достоевский и мировая культура. М.: Классика плюс, 1997. Т. 9. С. 22-27.
Левин Ю.Д. 1974. Достоевский и Шекспир // Достоевский: Материалы и исследования. Л.: Наука, 1974. Т. 1. С. 109-134.
Михновец Н .Г. 1996. «Кроткая»: литературный и музыкальный подтекст // Достоевский: Материалы и исследования. Л.: Наука, 1996. Т. 13. C. 143-166.
Михновец Н
.Г. 1999.
Механизм смыслопорождения в. «Кроткой»: К проблеме «автор
– читатель» // Достоевский и мировая культура. СПб.: Серебряный век,
1999. Т. 13. С. 67-78.
Пекуровская Ася 2004. Страсти по Достоевскому. Механизм желаний сочинителя. М.: НЛО, 2004.
Пис Ричард 1997 . «Кроткая» Достоевского: ряд воспоминаний, ведущих к правде // Достоевский: Материалы и исследования. Л., 1997. Т. 14. C. 187-196.
Поддубная Р.Н. 1978. Герой и его литературное развитие (Отражение «Выстрела» Пушкина в творчестве Достоевского) // Достоевский: Материалы и исследования. Л.: Наука, 1978. Т. 3. С. 54-66.
ПСС 1972- 1982. Ф.М. Достоевский. Полн. собр. соч. В 30 т.Л.: Наука, 1972-1982.
Туниманов В. А. 1982 . [Комментарий к «Кроткой»] // ПСС, 24: 380-394.
Шекспир Уильям 1958. Венецианский купец. / Пер. Т. Щепкиной-Куперник // Он же. Полн. собр. соч. В 8 т. М.: Искусство, 1958. Т. 3. С. 211-309.
Brooks Cleanth 1975 . The Naked Babe and the Cloak of Manliness // Он же.The Well Wrought Urn: Studies in the Structure of Poetry. NYandLondon: HBJ, 1975. P. 22-49.
Catteau Jacques 1989 . Dostoyevsky and the Process of Literary Creation. Cambridge & New York: Cambridge University Press, 1989.
Christa Boris 2000 . “Money Talks”: The Semiotic Anatomy of “Krotkaia” // DostoevskyStudies (New Series), 4(2000): 143-152.
: 193-206.Frank Joseph 2002. Dostoevsky: The Mantle of the Prophet, 1871-1881. Princeton NJ: Princeton UP, 2002.
Holland Kate 2000. The Fictional Filter: “Krotkaia” and the Diary of a Writer // DostoevskyStudies (New Series), 4(2000): 95-116.
Holquist
Michael
1977
.
Dostoevsky
and the Novel: The Wages of Biography. Princeton NJ:
Princeton. UP, 1977.
A Writer"s Diary . Vol. 1: 1973-1876 / Transl. Kenneth Lantz, intro. Gary Saul Morson. Northwestern UP, 1993. P. 1-117.The Merchant of Venice ]. P. 29-57.
Я прошу извинения у моих читателей, что на сей раз вместо «Дневника» в обычной его форме даю лишь повесть. Но я действительно занят был этой повестью бо́льшую часть месяца. Во всяком случае прошу снисхождения читателей.
Теперь о самом рассказе. Я озаглавил его «фантастическим», тогда как считаю его сам в высшей степени реальным. Но фантастическое тут есть действительно, и именно в самой форме рассказа, что и нахожу нужным пояснить предварительно.
Дело в том, что это не рассказ и не записки. Представьте себе мужа, у которого лежит на столе жена, самоубийца, несколько часов перед тем выбросившаяся из окошка. Он в смятении и еще не успел собрать своих мыслей. Он ходит по своим комнатам и старается осмыслить случившееся, «собрать свои мысли в точку». Притом это закоренелый ипохондрик, из тех, что говорят сами с собою. Вот он и говорит сам с собой, рассказывает дело, уясняет себе его. Несмотря на кажущуюся последовательность речи, он несколько раз противуречит себе, и в логике и в чувствах. Он и оправдывает себя, и обвиняет ее, и пускается в посторонние разъяснения: тут и грубость мысли и сердца, тут и глубокое чувство. Мало-помалу он действительно уясняет себе дело и собирает «мысли в точку». Ряд вызванных им воспоминаний неотразимо приводит его наконец к правде; правда неотразимо возвышает его ум и сердце. К концу даже тон рассказа изменяется сравнительно с беспорядочным началом его. Истина открывается несчастному довольно ясно и определительно, по крайней мере для него самого.
Вот тема. Конечно, процесс рассказа продолжается несколько часов, с урывками и перемежками и в форме сбивчивой: то он говорит сам себе, то обращается как бы к невидимому слушателю, к какому-то судье. Да так всегда и бывает в действительности. Если б мог подслушать его и всё записать за ним стенограф, то вышло бы несколько шершавее, необделаннее, чем представлено у меня, но, сколько мне кажется, психологический порядок, может быть, и остался бы тот же самый. Вот это предположение о записавшем всё стенографе (после которого я обделал бы записанное) и есть то, что я называю в этом рассказе фантастическим. Но отчасти подобное уже не раз допускалось в искусстве: Виктор Гюго, например, в своем шедевре «Последний день приговоренного к смертной казни» употребил почти такой же прием и хоть и не вывел стенографа, но допустил еще большую неправдоподобность, предположив, что приговоренный к казни может (и имеет время) вести записки не только в последний день свой, но даже в последний час и буквально в последнюю минуту. Но не допусти он этой фантазии, не существовало бы и самого произведения - самого реальнейшего и самого правдивейшего произведения из всех им написанных.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
КТО БЫЛ Я И КТО БЫЛА ОНА
…Вот пока она здесь - еще всё хорошо: подхожу и смотрю поминутно; а унесут завтра и - как же я останусь один? Она теперь в зале на столе, составили два ломберных, а гроб будет завтра, белый, белый гроденапль, а впрочем, не про то… Я всё хожу и хочу себе уяснить это. Вот уже шесть часов, как я хочу уяснить и всё не соберу в точку мыслей. Дело в том, что я всё хожу, хожу, хожу… Это вот как было. Я просто расскажу по порядку. (Порядок!) Господа, я далеко не литератор, и вы это видите, да и пусть, а расскажу, как сам понимаю. В том-то и весь ужас мой, что я всё понимаю!
Это если хотите знать, то есть если с самого начала брать, то она просто-запросто приходила ко мне тогда закладывать вещи, чтоб оплатить публикацию в «Голосе» о том, что вот, дескать, таки так, гувернантка, согласна и в отъезд, и уроки давать на дому, и проч., и проч. Это было в самом начале, и я, конечно, не различал ее от других: приходит как все, ну и прочее. А потом стал различать. Была она такая тоненькая, белокуренькая, средне-высокого роста; со мной всегда мешковата, как будто конфузилась (я думаю, и со всеми чужими была такая же, а я, разумеется, ей был всё равно что тот, что другой, то есть если брать как не закладчика, а как человека). Только что получала деньги, тотчас же повертывалась и уходила. И всё молча. Другие так спорят, просят, торгуются, чтоб больше дали; эта нет, что дадут… Мне кажется, я всё путаюсь… Да; меня прежде всего поразили ее вещи: серебряные позолоченные сережечки, дрянненький медальончик - вещи в двугривенный. Она и сама знала, что цена им гривенник, но я по лицу видел, что они для нее драгоценность, - и действительно, это всё, что оставалось у ней от папаши и мамаши, после узнал. Раз только я позволил себе усмехнуться на ее вещи. То есть, видите ли, я этого себе никогда не позволяю, у меня с публикой тон джентльменский: мало слов, вежливо и строго. «Строго, строго и строго». Но она вдруг позволила себе принести остатки (то есть буквально) старой заячьей куцавейки, - и я не удержался и вдруг сказал ей что-то, вроде как бы остроты. Батюшки, как вспыхнула! Глаза у ней голубые, большие, задумчивые, но - как загорелись! Но ни слова не выронила, взяла свои «остатки» и - вышла. Тут-то я и заметил ее в первый раз особенно и подумал что-то о ней в этом роде, то есть именно что-то в особенном роде. Да; помню и еще впечатление, то есть, если хотите, самое главное впечатление, синтез всего: именно что ужасно молода, так молода, что точно четырнадцать лет. А меж тем ей тогда уж было без трех месяцев шестнадцать. А впрочем, я не то хотел сказать, вовсе не в том был синтез. Назавтра опять пришла. Я узнал потом, что она у Добронравова и у Мозера с этой куцавейкой была, но те, кроме золота, ничего не принимают и говорить не стали. Я же у ней принял однажды камей (так, дрянненький) - и, осмыслив, потом удивился: я, кроме золота и серебра, тоже ничего не принимаю, а ей допустил камей. Это вторая мысль об ней тогда была, это я помню.
В этот раз, то есть от Мозера, она принесла сигарный янтарный мундштук - вещица так себе, любительская, но у нас опять-таки ничего не стоящая, потому что мы - только золото. Так как она приходила уже после вчерашнего бунта , то я встретил ее строго. Строгость у меня - это сухость. Однако же, выдавая ей два рубля, я не удержался и сказал как бы с некоторым раздражением: «Я ведь это только для вас, а такую вещь у вас Мозер не примет». Слово «для вас» я особенно подчеркнул, и именно в некотором смысле . Зол был. Она опять вспыхнула, выслушав это «для вас», но смолчала, не бросила денег, приняла, - то-то бедность! А как вспыхнула! Я понял, что уколол. А когда она уже вышла, вдруг спросил себя: так неужели же это торжество над ней стоит двух рублей? Хе-хе-хе! Помню, что задал именно этот вопрос два раза: «Стоит ли? стоит ли?» И, смеясь, разрешил его про себя в утвердительном смысле. Очень уж я тогда развеселился. Но это было не дурное чувство: я с умыслом, с намерением; я ее испытать хотел, потому что у меня вдруг забродили некоторые на ее счет мысли. Это была третья особенная моя мысль об ней.
…Ну вот с тех пор всё и началось. Разумеется, я тотчас же постарался разузнать все обстоятельства стороной и ждал ее прихода с особенным нетерпением. Я ведь предчувствовал, что она скоро придет. Когда пришла, я вступил в любезный разговор с необычайною вежливостью. Я ведь недурно воспитан и имею манеры. Гм. Тут-то я догадался, что она добра и кротка. Добрые и кроткие недолго сопротивляются и хоть вовсе не очень открываются, но от разговора увернуться никак не умеют: отвечают скупо, но отвечают, и чем дальше, тем больше, только сами не уставайте, если вам надо. Разумеется, она тогда мне сама ничего не объяснила. Это потом уже про «Голос» и про всё я узнал. Она тогда из последних сил публиковалась, сначала, разумеется, заносчиво: «Дескать, гувернантка, согласна в отъезд, и условия присылать в пакетах», а потом: «Согласна на всё, и учить, и в компаньонки, и за хозяйством смотреть, и за больной ходить, и шить умею», и т. д., и т. д., всё известное! Разумеется, всё это прибавлялось к публикации в разные приемы, а под конец, когда к отчаянию подошло, так даже и «без жалованья, из хлеба». Нет, не нашла места! Я решился ее тогда в последний раз испытать: вдруг беру сегодняшний «Голос» и показываю ей объявление: «Молодая особа, круглая сирота, ищет места гувернантки к малолетним детям, преимущественно у пожилого вдовца. Может облегчить в хозяйстве».
Начинается данное произведение с небольшого лирического отступления. Автор говорит несколько слов о сюжете и о некоторой предыстории. Только потом он вводит читателя непосредственно в сам рассказ.
В центре событий – женщина. Она, находясь в безвыходном положении (у нее совершенно не было никаких финансовых возможностей) выходит замуж за нелюбимого человека. Мало того, она не чувствует ответного чувства и от мужа, все время, которое они проводили вместе, он молчал и ничего не говорил, ровно также, как и она. Помимо этого, ее не устраивает то, чем он занимается. Его работа заключалась в том, что он якобы помогал людям в денежном плане и принимал у них залог под проценты. Проценты по тому времени были неимоверные, они вводили людей еще в большие долги и проблемы.
Автор рассуждает о причинах этого брака. Зачем же нужна была эта девушка мужчине, неужели он получает такое невероятное удовольствие от осознания того, что человек, с которым он живет, постоянно испытывает неудобства и терзает себя плохими мыслями. Когда-то мужчина был капитаном полка, но из-за нелепой случайности, его отстранили от службы. После всех этих передряг, он совсем потерял человеческий облик, но в один прекрасный день, (умерла его родственница, и ему досталась некоторая сумма) он решил начать совершенно новую жизнь, измениться, и стал ростовщиком.
В конце рассказа, герой понимает, что нехорошо обращался с женой, в порыве отчаяния, он усыпает ее извинениями, обещает измениться. Девушка находится в полном смятении. Она понимает, что слишком много натерпелась и не сможет, глядя на все, что было, преданно и до конца любить мужа. Она заканчивает жизнь самоубийством.
Данное повествование учит читателя не совершать поспешных и необдуманных решений. Жить нужно по велению сердца, а не совершать абсурдных поступков, находясь, как на какой-то момент, как кажется, в безнадежной ситуации. Главная героиня сама расплатилась за свое решение, она сама выбрала роль жертвы, и легче ей было уповать на свою судьбу, чем изменить свою жизнь к лучшему.
Картинка или рисунок Кроткая
Другие пересказы для читательского дневника
- Краткое содержание На краю Ойкумены Ефремов
Вся жизнь – игра, и в ней люди – совсем не актеры, а только единое целое, которое если убрать, то не будет никакой игры. Все начинается с правления Джедефра Четвертого.
- Краткое содержание Повесть о Февронии и Петре Муромских
Проказа поразила князя Петра Муромского, ни один лекарь не мог ему помочь. Тогда явилась к нему целительница Феврония и пообещала помочь, если князь возьмет ее в жены
- Краткое содержание Бунин Холодная осень
Повествование рассказа ведется от имени женщины, которая вспоминает далекий летний день, когда ее семья принимает у себя в имении жениха. Его отец, погибший в Сараеве, был другом отца рассказчицы.
- Краткое содержание Кант Критика практического разума
В философской работе Канта излагается идея того, что каждый индивидуальный субъект познает, желает и чувствует объективные вещи не через призму собственных ощущений, а как всеобщее, абсолютное, лишенное всякой случайности и личных предубеждений
- Краткое содержание Путешествие к центру Земли Жюль Верн
Действия книги начинаются в далёком 1863 году.Наш герой, учёный заинтересовался руническим манускриптом. На расшифровку ушло несколько суток Потребовались знания латыни, греческого языков
Повесть или новелла, включенная в состав «Дневника писателя» (опубл.: Ноябрь. СПб., 1876). Авторский подзаголовок: Фантастический рассказ.
В 1860—1870-х гг. по России прокатилась волна самоубийств. Достоевский с неизменным вниманием относился ко всем сообщениям о случаях суицида. Два самоубийства особенно поразили писателя: смерть дочери А.И. Герцена во Флоренции (декабрь 1875 г.) и швеи Марьи Борисовой в Петербурге (сентябрь 1876 г.). Внимание писателя привлекли «любопытные подробности» той и другой смерти. В предсмертной записке Е.А. Герцен, «русской по крови, но почти уже совсем не русской по воспитанию», ему слышались «вызов», «негодование, злоба». Швея Борисова выбросилась из окна с образом Божьей Матери в руках. Смерть последней изначально была воспринята и осмыслялась писателем в соотнесении с самоубийством Е. Герцен. «Холодный мрак и скука» одной смерти и «смиренное самоубийство» «кроткой» швеи стали предметом напряженных раздумий Достоевского. Позитивизм, безверие в бессмертие души одной и христианская вера другой привели и ту и другую к одному и тому же результату — к смерти. Парадоксальность подобного исхода давала Достоевскому новые импульсы для развития коренной для всего его творчества темы: «взаимоотношения и связи Бога и мира» (Зенъковский В.В. История русской философии. Л., 1991. Т. 1. Ч. 2. С. 226).
Сопоставление двух этих фактов текущей действительности было предпринято в главе «Два самоубийства» (октябрьский выпуск «Дневника писателя» за 1876 г,), последующие размышления нашли свое выражение в главе «Приговор», в повести «Кроткая» в декабрьском выпуске «Дневника писателя» за тот же год («Голословные утверждения», «О самоубийстве и высокомерии»).
В контексте творчества Достоевского идейно-философские основания «Кроткой» восходят к (1863). Запад и Россия — центральная тема в этом философско-публицистическом произведении. Здесь же очерчен современный западный тип личности, не заключающий, по мысли писателя, в себе братского начала, отстоящий от «высочайшего развития личности», признак которой — «самовольное, совершенно сознательное и никем не принужденное самопожертвование всего себя в пользу всех». Дальнейшее осмысление этих проблем разворачивается на материале российской действительности 1870-х гг. Два типа мироотношения нашли свое художественное воплощение в повести «Кроткая». Герой «Кроткой» — разочаровавшийся «мечтатель», «подпольный» тип, впитавший в себя европейскую культуру и оторвавшийся от национальной почвы. Героиня — носительница национальных идеалов.
История конфликтных взаимоотношений двух людей, ставших мужем и женой, лежит в основе сюжетного развития. Планирование семейной жизни героем дается в повести в соответствии с сюжетно-фабульной схемой буржуазной драмы начала 1860-х гг. (представленной в главе «Брибри и мабишь» «Зимних заметок о летних впечатлениях»), В процесс кристаллизации идейно-тематического ядра, фабулы и сюжета повести «Кроткая» включаются наброски Достоевского конца 1860-х гг. Особую роль сыграли записи 1869 г.: «»; «План для рассказа (в "Зарю")», «<Роман о князе и ростовщике>»). Здесь был определен тип героя, основные сюжетные положения семейной драмы и мотивы. Близкие к «Кроткой» по времени написания наброски к неосуществленному замыслу романа «Мечтатель» также нашли свое отражение в повести.
Для формирования повести особое значение имеет автобиографическое начало. В «Кроткой» заметны отдельные «штрихи» детских (Закон Божий братья Достоевские изучали, сидя за ломберным столом; кормилица Лукерья рассказывала детям их любимые сказки) и юношеских воспоминаний писателя (увлечение «Фаустом» в переводе Э.И. Губера). Биографическая сфера повести вбирает в себя и более поздние впечатления художника — ночь, проведенную у гроба первой жены . «Кроткая» генетически и типологически связана с дневниковой записью 1864 г. («16 апреля. Маша лежит на столе. Увижусь ли с Машей»), развернутой в философско-религиозное размышление о любви к ближнему по заповеди Христа — и законе личности, об идеале развития всего человечества, о возможности будущей мировой гармонии. Эти размышления были продолжены в наброске «Социализм и христианство» (неосуществленный замысел 1864—1865 гг.), где впервые сформулирована концепция развития человечества, дана характеристика человека цивилизации, его трагического состояния.
Весьма обширен литературный план повести, включающий в себя произведения как классической, так и массовой литературы: «Ромео и Джульетта», «Ричард III» и «Отелло» В. Шекспира, «История Жиль Блаза из Сантильяны» А.-Р. Лесажа, «Страдания юного Вертера» и «Фауст» И.В. Гете, «Шагреневая кожа» и «Гобсек» О. Бальзака, «Последний день приговоренного к смертной казни» и «Отверженные» В. Гюго; «Горе от ума» А.С. Грибоедова, «Выстрел» и «Капитанская дочка» А.С. Пушкина, «Маскарад» М.Ю. Лермонтова, драма «Джакобо Санназар» Н.В. Кукольника, «Гроза» А.Н. Островского, «Что делать?» Н.Г. Чернышевского, роман «Пугачевцы» Е.А. Салиаса де Турнемир, «Погоня за счастьем» П.И. Юркевича. В мощный процесс смыслообразования включены цитаты из стихотворений Пушкина «Демон» и Лермонтова «Не верь, не верь себе, мечтатель молодой...», «Я холоден и горд; и даже злым / Толпе кажуся...», «Я много сделал зла, но больше перенес...», «С святыней зло во мне боролось...», а также цитаты из «Скупого рыцаря» Пушкина, из повести «Шинель», из главы «Женщина в свете» в «Выбранных местах из переписки с друзьями» Н.В. Гоголя, из романа А.И. Герцена «Кто виноват?». Совершенно исключительную роль в художественном мире «Кроткой» играет обширный евангельский контекст.
Общественно-исторические, философско-публицистические, литературные, автобиографические истоки задали масштаб изображаемого в повести события, сконцентрировали в «Кроткой» важнейшие для творчества Достоевского проблемы, предопределили итоговый характер обобщений.
В основании сюжета повести лежат архаичные структуры, восходящие к мифам (брачные отношения — смерть — возрождение), к генетическим корням древнегреческой трагедии (непосредственное лицезрение смерти, мимезис мертвого как живого — по О.М. Фрейденберг; см.: Фрейденберг О.М. Поэтика сюжета и жанра. М., 1997. С. 82—86). Глубинными структурами повести задана трагическая ситуация.
Муж у гроба жены-самоубийцы пытается осмыслить произошедшее. Обособление — его вынужденная позиция в мире людей. Когда-то герой не смог реализовать лучшее в себе: на пути его «страстного порыва» к людям встал роковой случай, перевернувший его жизнь. После истории в полку он обижен «на всю <...> жизнь» и представляет отношения общества и природы к нему как враждебные. Природа, по убеждению героя, насмешлива к человеку. «Мы прокляты, жизнь людей проклята вообще! (Моя в частности!)» — восклицает герой. Он бунтует против «злой иронии судьбы и природы». Решающим в противостоянии обществу и природе событием должен стать подвиг великодушия. В результате этого деяния на глазах у всех должно произойти преображение человека, «перед всеми выставленного подлецом», в «сияющего», «честнее всех людей на земле». Стремление к самоутверждению, столь глубоко укорененное в сознании человека «подпольного» типа, сопровождалось при этом неосознанным для него и изначальным, по Достоевскому, для каждого человека стремлением к любви.
Герой приступает к исполнению своего плана. Становится, получив небольшое наследство, ростовщиком, женится на сиротке, спасая ее от верной гибели. В самом начале супружеской жизни холодно осекает ее детски доверчивую любовь. В его «систему» входит испытание молодой жены, которое, как ему представляется, она не выдержит. Он планирует великодушно простить молодую женщину и в результате предстать пред нею в сиянии правды. Высшим признанием его правоты станет ее «запрограммированная» им любовь к нему.
Подобно Творцу он сам собирается сотворить любовь, дать миру свою систему человеческих взаимоотношений. Попытка сугубо рационального устроения земной жизни, ограничивающая многообразие связей человека и мира, попытка подмены любви к Христу любовью к человеку неотвратимо приводит Закладчика к ослеплению (один из ведущих мотивов повести) и закрывает для него возможность вознесения на высоты преображения. Бунтующая Кроткая противостоит далеко идущим претензиям Закладчика, она отстаивает в акте свободного волеизъявления непреходящий характер Христовой заповеди любви.
Со смертью Кроткой план Закладчика терпит крах. Самоубийство Кроткой воспринимается им как очередное в его жизни роковое «недоразумение», он вновь оказывается бессилен перед законами Природы. В границах индивидуалистического сознания конфликт Природы и человека уже окончательно предстает как трагически неразрешимый. Однако по контексту «Кроткой» и «Приговора» «эта» природа с ее законами есть только умопостигаемая часть Бытия. Для человека «обособленного» сознания природа отграничена от «иных миров», и потому для него ее законы «злые» и «косные», а сама природа лишена «живого процесса жизни». «Все мертво, и всюду мертвецы. Одни только люди, а кругом них молчание — вот земля!» — одно из последних восклицаний Закладчика. Постигшая героя катастрофа обретает для него в финале вселенский размах. А вот «живая душа» Кроткой открыта «мирам, иным», она располагается вне координат трагедии индивидуалистического сознания.
Вместе с тем герою открывается существование иной системы ценностей. В познании и принятии мира Кроткой заключается сила искупительная и воскрешающая для героя. Восхождение героя к христианскому видению возможно. Он вспоминает слова новозаветной заповеди любви Христовой: «Люди, любите друг друга...», оговариваясь, что не знает, Чей это завет.
Мир реальных человеческих взаимоотношений в современную эпоху не заключает в себе братской любви, он существует не по заповедям Христа. Действительность, созданная Творцом, далека от идеала Христовой любви. Острота этого противоречия с целым рядом его следствий будет предметом напряженных раздумий Достоевского в главах «Бунт» и «Великий инквизитор» в .
В ситуации, вытекающей из этого не трагического по своему существу противоречия, Кроткая делает свой выбор. Ей не принять мира, в котором творится зло (и ее тетками, и толстым лавочником, и Добронравовым, и офицером-ростовщиком). Глубоко верующая героиня, осознавая всю тяжесть греха, совершает его. Вместе с тем Кроткая с образом Богородицы в руках отстаивает недопустимость стирания границ между Добром и Злом, подобно тому как это происходит в мире Добронравова и Закладчика. Ее смерть с иконой в руках глубоко символична в контексте творчества Достоевского: отстаивается неразрывность связи человеческой и божественной природы. Ее поступок исполнен высокой жертвенности по отношению к «ближнему своему».
Смерть Кроткой «оживотворяет» Закладчика: на смену молчанию, узаконенному им в супружеском общении, приходит его «живое», страдающее слово. В сплаве чувств и мыслей героя оказываются и его «планирование» отношений с Кроткой в прошлом, и желание отстоять правоту своей «системы» сейчас, и непокидающая мечта о счастливом для него разрешении коллизии с Природой и роком, и окончательное признание ее неразрешимости, и осознание необоснованности своих претензий на особое положение среди людей, и мучительные, неотступные мысли о виновности перед Кроткой. Это «горнило сомнений» героя определяет структуру повествования в «Кроткой». Ракурс видения прошлого героем задается фактом смерти Кроткой. Ее самоубийство высвечивает для Закладчика узловые моменты в истории их взаимоотношений. В сознании героя сталкиваются прошлое и настоящее, появление новых мыслей выражено в структуре повествования продвижением времени рассказа в настоящее — сиюминутное.
Внутренняя работа, которая происходит в герое в момент рассказа, приоткрывает для него мир Кроткой. «Точка зрения» героини явлена опосредованно, как бы внутри повествования от первого лица, внутри «точки зрения» героя, и в то же время включение одной «точки зрения» в другую не происходит, их отдельность сохраняется и не исчезает до конца повести. Форма повествования от первого лица в финале повести становится знаком отграниченности Закладчика от другого «я», от мира людей.
Авторская точка зрения выведена за пределы кругозора героя. Введение предполагаемого стенографа обусловлено желанием художника воссоздать «кругозор» героя «в его целом», создать «форму исповедального самовысказывания» с «последним словом о человеке, действительно адекватным ему» ( С. 66, 173—174.). В «Кроткой» предстает «едва ли не лучший образец внутреннего монолога во всем творчестве Достоевского» (Гроссман Л.П. Достоевский — художник // Творчество Достоевского. М., 1959. С. 398).
Поток сознания героя воссоздается при высокой конструктивной активности автора. Эта активность не оказывает давления на читательское восприятие. Различными уровнями художественной системы (пословичный план, мотивная система, ритм повествования) читательская позиция предопределяется как близкая авторской.
Как будто в соответствии с планом героя повесть делится на две части. Герой планирует выдержать отношения с молодой женой в «строгости», а затем вкушать плоды воспитания сиротки, сотворив по своему разумению ее любовь к себе. Интенция героя, на первый взгляд, поддерживается интенцией автора, однако за внешней их близостью скрывается существенная разница. Первая глава связана с планами героя, вторая же — не с их воплощением, а с их провалом. «Все планы и планы» — так называется одна из подглавок первой главы. Названия подглавок второй главы: «Сон гордости», «Пелена вдруг упала», «Слишком понимаю», «Всего только пять минут опоздал». Мотивная система повести порождает смысл, диаметрально противоположный мечте и планам персонажа. Все это словно подтверждает для читателя справедливость народной пословицы: «Человек предполагает, а Бог располагает». У читателя складывается иллюзия, что автору достаточно быть «стенографом» происходящего по высшей воле.
Вместе с тем обширная система смыслов художественного универсума «Кроткой» свободна от «завершающей», окончательной оценки героя со стороны автора, читателя. Под сомнение поставлены претензии Закладчика, разоблачаются его планы, но самая возможность восхождения героя к идеалам Христовой любви не снимается.
Название повести сопровождается подзаголовком «Фантастический рассказ». Таким определением художник очертил характер своей творческой задачи: преодолеть границы «лишь насущного видимо-текущего», постичь глубинные «концы и начала» факта действительной жизни, что «все еще пока» является «для человека фантастическим».
В предисловии «От автора» подчеркнуто: «Кроткая» — «не рассказ и не записки». Произведение не укладывается ни в одну из форм исповеди. Исповедальные ноты так и не определили в «Кроткой» основной мелодии повествования. Полностью же реализовались в конце повести потенции новеллы . Устойчивая форма классические новеллы, по Л.П. Гроссману, во всем своем составе в «Кроткой» не выдержана. С одной стороны, предстает одно необычайное событие, раскрывающееся с предельной степенью напряжения, с другой — дана история двух судеб в их полном развитии. В «Кроткой» по канону «новеллы-спирали» концовка возвращает к зачину, вместе с тем каноническое сюжетное ударение перенесено в начало, и произведение сразу начинается с трагической развязки.
В процессе смыслообразования особенную значимость в повести обретает специфика поэтических соотношений . «Черты лирического рода <...> особенно весомы <...> в "фантастическом рассказе" "Кроткая"» (Альми И.Л. О поэзии и прозе. СПб., 2002. С. 464). Монологи героя в финале повести наиболее «продвинуты» в область лирики. Повествованием, пронизанным лирическим началом, устанавливается «молниеносный и безошибочный контакт» (Л.Я. Гинзбург) с читателем.
Интертекстуальные связи повести «Кроткая» многочисленны и полифункциональны в художественной системе произведения. Мощная диалектика мыслей Достоевского воплощается во многом благодаря весьма обширному литературному плану повести. Автора и читателя объединяет «общее знание». В контекст повести Достоевского входят произведения хорошо известные, легко улавливаемые и воспроизводимые памятью читателя. Герой рисует свою жизнь, ориентируясь на широко известные литературные и театральные образцы: линия Мефистофеля, пушкинского Сильвио, Лопухова из романа Н.Г. Чернышевского «Что делать?». В контекст повести входят и многие драматические произведения, более или менее популярные на российской театральной сцене 1840-х — начала 1870-х гг.: уже названные выше трагедии Шекспира, драма Кукольника, оперетты Ж. Оффенбаха, мелодрамы французского толка. В повести, как в поэтическом тексте, складываются многочисленные внутритекстовые и межтекстовые взаимосвязи. Налицо процесс, способствующий «аккумуляции в отдельных мотивах чрезвычайно высокой смысловой нагрузки» (Шмид В. Проза как поэзия. СПб., 1994. С. 30—31). У текста «Кроткой» особые смысловые возможности, в процесс постижения смысловых глубин включен читатель.
Художественное совершенство повести было сверхзадачей писателя. Художнические поиски в «Кроткой» во многом были связаны с раздумьями Достоевского той поры о «видимом бессилии» искусства в постижении и раскрытии всей глубины жизненного факта. Отзывы современников свидетельствовали о плодотворности исканий Достоевского. М.Е. Салтыковым-Щедриным «Кроткая» была воспринята как одно из самых глубоких и совершенных творений Достоевского: «Есть у него маленький рассказ "Кроткая"; просто плакать хочется, когда его читаешь, таких жемчужин немного во всей европейской литературе» (М.Е. Салтыков-Щедрин в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1975. Т. 2. С. 262). Н.К. Михайловский отнес «Кроткую» к немногим в творчестве Достоевского «вполне законченным в смысле гармонии и пропорциональности» произведения (Михайловский Н.К. Литературно-критические статьи. М., 1957. С. 249).
В первых газетных откликах было высоко оценено психологическое искусство Достоевского (А.М. Скабичевским, А.И. Кирпичниковым и др.). Критик «Московского обозрения» отметил «поразительную искренность рассказа» героя, а к недостаткам отнес «психологические длинноты». Художнический эксперимент Достоевского определил характер подобных рецепций: рецензенты остро отреагировали на первую в литературе попытку воссоздания «потока сознания».
В достоевистике XX в. всесторонне изучена творческая история повести, ее генетические и типологические связи (Л.П. Гроссман, В.А. Туниманов, П.В. Бекедин и др.). Предметом исследования явилась жанровая природа произведения. Л.П. Гроссман прослеживает специфику преобразований в «Кроткой» формы классической новеллы и существо художнических открытий Достоевского в этом произведении. Ученый связывает с «Кроткой» создание нового для творчества Достоевского жанра. Его традиции будут выдержаны, по мнению исследователя, в таких произведениях, как «Бобок», «Мальчик у Христа на елке», в ряде вставных новелл «Братьев Карамазовых» («Таинственный посетитель», «Черт. Кошмар Ивана Федоровича», «Великий инквизитор»).
«Кроткая» изучается в контексте . Р.Н. Поддубная, исследуя принципы типизации в малой прозе «Дневника писателя», указывает на «романную» емкость изображения в «Кроткой». Синтаксический строй «Кроткой» исследован Е.А. Иванчиковой. Анализ ритмических определителей речи в этой повести предпринял М.М. Гиршман.
Обращение к литературному плану повести «Кроткая» стало своеобразной традицией в достоевистике 1980—1990-х гг. Многообразные литературные источники «Кроткой» названы В.А. Тунимановым и сопровождены его комментарием в примечаниях к ПСС в 30 т. (см.: 24; 380—393). Р.Н. Поддубной обстоятельно прокомментирована параллель между «Кроткой» и «Выстрелом» Пушкина. На связь между «Кроткой» и «Страданиями юного Вертера» Гете указал Ю.И. Селезнев, образ «мертвого солнца» всесторонне рассмотрен в контексте этого романа П.В. Бекединым. Э.А. Полоцкая, прослеживая «литературную родословную» «Кроткой» обращается к творчеству Шекспира, основное внимание уделяет мифу о Пигмалионе и Галатее. Н.Г. Михновец вводит «Кроткую» в музыкально-театральный контекст эпохи 1860—1870-х гг.
«Кроткая» вызывает неизменный интерес зарубужных исследователей. В статье, посвященной Достоевскому, А. Жид называет «Кроткую» «изумительной вещью», «одним из самых мощных творений Достоевского» (Жид А. Собр. соч.: В 4 т. Л., 1935. Т. 2. С. 408). Глубокую мысль о соединении в финале повести христианской и аристотелевской поэтики высказал Р.Л. Джексон. В последнее десятилетие появился целый ряд публикаций по поэтике «Кроткой» (Т. Киносита, М. Гург, С. Бэлэнеску, Н. Натова и др.).
Михновец Н.Г. Кроткая // Достоевский: Сочинения, письма, документы: Словарь-справочник. СПб., 2008. С. 116—121.
Прижизненные публикации (издания):
1876 — СПб.: Тип. В.В. Оболенского, 1877. С. 278—305.
1877 — Русский сборник.
1877 — . Бесплатное приложение для подписчиков на журнал «Гражданин». Издание второе. СПб.: Тип. В.Ф. Пуцыковича, 1877. Т. I. Ч. I—II. С. 127—172.
1879 — СПб.: Тип. Ю. Штауфа (И. Фишона), 1879. С. 278—305.
Среди огромного наследия величайшего русского писателя Федора Михайловича Достоевского заслуживают пристального внимания не только романы, но также повести и рассказы. В моей работе я хочу обратиться к рассказу Достоевского «Крот-кая». Это является результатом творчества позднего периода. Повесть была включена Федором Михайловичем цикл художественно-публицистических произведений «Дневник писателя». Данный цикл представляет собой образец особенного жанра литературы. выступает в нем как хроникер, внима-тельно следящий за всеми социальными и политическими явлениями, происходя-щими в современной ему действительности, и анализирующий их. Цикл перемежается публицистическими статьями и художественными произведениями.
В октябрьском выпуске «Дневника писателя» 1876 года Достоевский приводит пример самоубийства молодой женщины, которая выбросилась из окна с иконой в руке. «Смиренное, кроткое самоубийство», нечто совершенно новое и непонятное для автора, много размышлявшего о проблеме суицида. Он пытается осмыслить встреченное в жизни, делает выводы. Однако в результате художественной работы над сюжетом выходит нечто совершенно иное, почти перечеркивающее прежние идеи по этому поводу. От сходства остается только название - «Кроткая». Как шла мысль писателя, можно сказать, остается «за кадром».
Рассказ «Кроткая» повествует о людях, которых нельзя причислить ни к пра-ведникам, ни к закоренелым злодеям. Главный герой, от лица которого ведется повествование, довел до самоубийства горячо любимую им жену. Форма «Кроткой» продиктована обстоятельствами сюжета. Это работа мысли, происходящая здесь и сейчас, на глазах у публики, благо персонаж имеет привычку разговаривать сам с собой, и всякий желающий может спрятаться за стеной вместе с автором и подслушать. Важная пластическая деталь: речь персонажа в первый момент сбивчива и отрывиста. Нервное напряжение росло и, наконец, привело сознание человека к тому, что он принялся рассуждать вслух. Разговаривая сам с собой, он как будто успокаивается, пока не приходит в результате своих размышлений к холодному отчаянию.
Достоевский с только ему присущим гениальным психологизмом показывает, как люди сами разрушают и губят собственные благие устремления. Ведь и офицер-ростовщик, и его молодая жена хотели создать по-настоящему счастливую семью. Однако их погубила гордыня. Достоевский подводит нас к мысли о том, что оба они преступники, оба ощущают себя преступниками.
Кроткая решается на самоубийство, сбивчиво покаявшись перед этим мужу в своей преступности по отношению к нему. Действительно, пыталась изменить ему, пыталась убить его - согрешила мыслью. Характерно, что это - преступления в сугубо религиозном смысле, так как грех может быть совершен «мыслью, словом, делом и неисполнением долга». Кроткая осознает себя грешницей и, с иконой в руках, идет на самоубийство. Подобно большинству персонажей произведений Ф. М. Достоевского у Кроткой имеется свой прототип. Автор рассказа писал о ней в одной из своих публицистических статей.
Прототип Кроткой, швея Борисова, совершила самоубийство, также выбросившись из окна с иконой в руках. Ее толкнули на то вполне понятные причины - «потому что никак не могла приискать себе для пропитания работы», как писали об этом происшествии в газете. Достоевского событие поразило некоторыми своими чертами. «Этот образ в руках - странная и неслыханная еще в самоубийстве черта! - замечает писатель в статьей. - Это уж какое-то кроткое, смиренное самоубийство. Тут даже, видимо, не было никакого ропота или попрека: просто - стало нельзя жить...» - но «нельзя жить» по сугубо материальным причинам. Почему же «нельзя жить» Кроткой, героине рассказа, которая таких трудностей не испытывает?
Герой, офицер-ростовщик, отличается тем, что в прошлом, до гибели жены, упорно не желал ощущать себя неправым. Он совершал действия, с точки зрения презираемого им общества определяемые как «подлые», и заставлял себя не чувствовать вины за них. Но уже после страшного события, сумев, кажется, «собрать мысли в точку», он заключает, что сам он - мертвец среди мертвецов, и все мертво вокруг. «Одни только люди, а кругом них молчание - вот земля!». Где-то на периферии сознания он понимает, что в каком-то смысле виновен в смерти жены, он и раньше сумел ощутить свою виновность перед ней, а отчасти и перед миром, и желал загладить свою вину - доказать собственную храбрость, раздать свои деньги бедным и т. п. Но после материализовавшегося факта его греха офицер-ростовщик ощутил, что его внутренняя преступность убила его. Он не сумел получить прощения грехов и нравственно умер.
Кроткая в минуту странной задумчивости, мечты, когда она вдруг, неожиданно для всех, взяла икону и прыгнула в окно, могла присудить себя к смерти за внутреннюю, нравственную смерть.
Трагедия героев рассказа в том, что они не смогли очиститься от скверны. Са-моубийство одного лишило этой возможности их обоих. Несмотря на то, что перед ними, казалось бы, открывались радостные перспективы, какими их рисовал в своем уме главный герой: «...повезу ее в Булонь купаться в море, теперь, сейчас...» - Булонь, солнце - достижение рая не было возможно для грешников. Ощущение от рассказа - беспросветное.
В «Кроткой» виновность, греховность человека становится тотальной, обвинить во внутренней преступности можно каждого, что и становится причиной трагедии семьи. Ситуация накалилась до предела и отсюда - полное разрушение жизни.
«Об иных вещах, как они с виду ни просты, долго не перестается думать, как-то мерещится, и даже точно вы в них виноваты. Это кроткая, истребившая себя душа, невольно мучает мысль», - писал Ф. М. Достоевский в статье «Два самоубийства» о происшествии со швеей Борисовой.
Однако, несмотря на безнадежность ситуации, описанной в рассказе, Достоевский подводит читателей к мысли о том, что внутри каждого человека есть способность к любви и преданности искренней, очищенной от себялюбия и гордыни.